, и он осознает это: А скольких человеческих забот, Обманов, слёз, молений и проклятий Оно тяжеловесный представитель! [42, 367]. Но гордыня «перебивает» голос совести и Барон отрицательно или с презрением отзывается о всех, кто трудами и с риском достал для него денег (отдать как долг): А этот? этот мне принес Тибо — Где было взять ему, ленивцу, плуту? [42, 367]. Далее оно перерастает в какое-то незнакомое чувство, описываемое самим Бароном так: …сердце мне теснит Какое-то неведомое чувство... [42, 368]. Мы полагаем, что это чувство – продолжающиеся угрызения совести. При этом Барон стремится избавиться от этого чувства, отвлечься и потому вновь обращается к золоту: …Я царствую... но кто вослед за мной Приимет власть над нею? Мой наследник! [42, 369]. Наблюдаем, какими гневными словами обращается отец к единственному сыну лишь потому, что тот его законный наследник; он не желает делить золото с ним, ни с кем (скупость). Хотя сам Барон уверен, что вправе обладать деньгами, оправдываясь лишениями и страданиями: Кто знает, сколько горьких воздержаний, Обузданных страстей, тяжёлых дум, Дневных забот, ночей бессонных мне Всё это стоило? [42, 369]. И так, мы видим, что более мелкий грех перерастает в крупный, если поощрять его в своей душе, считая чувством, положительным и справедливым, как это произошло с данным героем. Скупость Барона наделяет его желанием приписать несуществующие черты поведению наследника. Он молодость свою проводит в буйстве, В пороках низких... [42, 373 - 374]. Читателя не удивляет тот факт, что после вмешательства Герцога сын уходит; вероятно, нечистый дух нашептывает Барону о необходимости снова вернуться к деньгам, которые вот-вот может взять его наследник. И автор расскрывает перед нами ужасающую картину повиновения этим помыслам, настолько сильным, что они привели к гибели: ... душно!.. душно!.. Где ключи? Ключи, ключи мои!... [42, 379]. Таким образом, мы можем сделать вывод, что душа Барона издавна жила греховным себялюбием и гордыней. Оно выражалось в отчужденности, подозрительности, недоверию к другим и в повышенном внимании деньгам, лишь при помощи которых он ощущает счастье и отвлекается от угрызений совести. - Слова Сальери поражают читателя мрачным тоном: Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет – и выше. Для меня Так это ясно, как простая гамма. [42, 379]. Мы полагаем, что эти слова характеризуют душевное состояние героя: им овладело уныние. Заметим, что скука (также признак уныния) упоминается в речи Сальери: Отверг я рано праздные забавы; Науки, чуждые музыке, были Постылы мне [42, 380]. Читатель видит, как персонаж отзывается о своем творческом труде: «надменно», «упрямо», словно восхваляет самого себя; это подсказывает, что некая страсть еще закралась в его душу. Нам говорит об этом его холодное отношение к предмету своего творчества: Музыку я разъял, как труп. Проверил Я алгеброй гармонию. [42, 380]. Подчеркнем слово: «проверил». Оно выражает полную уверенность и положительное отношение к самому себе, прилежащее к нему словосочетание: «алгеброй гармонию» косвенно указывает на амбициозность и тщеславие Сальери. Как видит читатель, среди композиторов, благодаря своему старанию, Сальери достигнул успехов и, казалось бы, ничто не должно волновать его душу после достижения всех целей. Но сам персонаж указывает на ошибочность этого мнения - он отмечает: Я завидую; глубоко, Мучительно завидую [42, 381]. И так, препологаем: уныние Сальери «заглушалось» небольшим тщеславием, пока были поставлены задачи по достижению успеха, но как только тщеславие удолетворилось, найдена новая причина – зависть к Моцарту. Читатель замечает, как чувство несправедливости (при влиянии зависти) заставляет персонажа даже бранить любое проявление искусства, не доведенного до «высшего уровня»: Мне не смешно, когда маляр негодный Мне пачкает Мадонну Рафаэля [42, 383]. Далее он пытается отвлечься от чувства зависти и просит новых впечатлений, потому просит сыграть Моцарта «безделицу». Она крайне впечатляет Сальери и он восклицает: Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь; Я знаю, я. [42, 385]. Затем мы наблюдаем, как герой слабеет перед страстью, внушающей ему «остановить» «гуляку праздного»; Сальери придумывает оправдания совести, пытающейся образумить его: Что пользы в нём? Как некий херувим, Он несколько занёс нам песен райских [42, 386]. Обратим внимание, что в речи персонажа присутствуют элементы религиозной лексики: на наш взгляд, это указывает на глубокое внутреннее уважение Сальери к Моцарту как к «жрецу музыки» [42, 386]. Но зависть к композитору возвращает ему чувство обиды на жизнь. Она, растравливая сердце, приводит к страшной мысли – использовать яд, припасенный героем: Теперь – пора! заветный дар любви, Переходи сегодня в чашу дружбы. [42, 387]. Однако заметим, что при встрече с Моцартом в «трактире Золотого Льва» читатель не узнает мрачный и даже его зловещий настрой: Откупори шампанского бутылку Иль перечти “Женитьбу Фигаро”. [42, 389]. Читателю кажется, что словно ужас своего замысла оборачивается праздником для Сальери, но речь Моцарта, заведенная на тему «гения» и «злодейства», заставляет его задуматься, уже бросив яд в стакан: Постой, Постой, постой!.. Ты выпил... без меня? [42, 390]. Троекратное повторение слова «постой» прямо указывает на то, что это не просто задумчивость, а сожаление (покаяние) – он увидел в музыке «Requiem» то совершенство и гармонию, которая вызвала слезы как благодарность и сочувствие тому, кто играл для него: Как будто нож целебный мне отсёк Страдавший член! Друг Моцарт, эти слёзы... [42, 391]. После того, как остается в трактире один (Моцарт ушел), Сальери произносит странную речь: Ты заснёшь Надолго, Моцарт! Но ужель он прав, И я не гений? Гений и злодейство Две вещи несовместные. Неправда… [42, 392]. Таким образом, уныние персонажа, взрощенное на тщеславии, сохранилось до конца в душе, покаяние не преодолело его, поскольку он не смог преодолеть зависть. Далее заметим: слова Моцарта выражают его характер, совершенно противоположный Сальери – он веселый, добродушный, правда, немного ветренный в силу молодости. Примечательное, что, в отличии от Сальери, он не мнит себя «жрецом музыки» и не поражен так тщеславием: Ба! право? может быть... Но божество моё проголодалось. [42, 385]. Читатель видит, что речь героя исполена радостным, беспечным и детским взглядом на жизнь. При этом создается впечатление, что у данного персонажа нет никаких греховных пятен на душе. Но несвойственные Моцарту задумчивость и тревожность читатель уже замечает в «Трактире»: Я вышел. Человек, одетый в чёрном, Учтиво поклонившись, заказал Мне Requiem и скрылся... [42, 388]. Догадки Моцарта о зависти Сальери и опасение того, что замысел отравить его осуществится (в душе глубоко осуждая его): Он же гений, Как ты да я. А гений и злодейство — Две вещи несовместные. [42, 390]. Моцарт же преодолел тягу к злодейству, осознавая, что музыка призвана дарить положительные эмоции, композиторы не должны сражаться за внимание слушателей. В этом он также отличается от Сальери и избежал уныния, понимая, что выше творчества стоит дружба, потому он говорит: За твоё Здоровье, друг, за искренний союз, Связующий Моцарта и Сальери, Двух сыновей гармонии. [42, 390]. Мы наблюдаем как Моцарт борется с мыслями о «черном человеке», поддерживает друга и рассуждает о музыке без пафоса, тем самым преодолевая тревожность и тоску, которую пытается скрыть за шутками и легкомысленными поступками и словами. Таким образом, мы можем сделать вывод, что Моцарта во многом сгубил небольшой грех легкомыслия, с которым он боролся, но до конца не победил, стараясь спрятаться за ним от мрачных дум (это и мысли о «черном человеке», и догадки о зависти Сальери). - С первых слов персонажа мы видим, что автор придал ему черты обольстителя – легкомыслие, нетерпение, чрезвычайную смелость и даже дерзость: Дождёмся ночи здесь. Ах, наконец Достигли мы ворот Мадрита! [42, 392-393]. Если внимательно прочитать эти строки, то можно отметить следующее: в глубине души Дон Гуан знает, что совершает подобным образом жизни грех (блуд) и потому предпочитает скрываться, будто преступник. Но как злодей он стремится заглушить голос совести и поощряет свои намерения: А впрочем, Я никого в Мадрите не боюсь. [42, 393]. Его друг, Лепорелло, пытается намекнуть ему, что подобная самонадеятельность к добру не приведет, но он уверен, что ему все простительно: Уж верно головы мне не отрубят. Ведь я не государственный преступник. [42, 394]. И, каким это ни отвратительным кажется читателю, об одной из своих возлюбленных (Инезе) Дон Гуан, хоть и вспоминает с сожалением, но недолго, неглубоко, спешит забыться с новой (Лаурой), аргументируя: А живы будем, будут и другие. [42, 395-396]. Отметим, как, уже собравшись с мыслями о Лауре и спеша к ней, он замечает Донну Анну (супруга которой он убил) и ее «узенькую пятку»; что позволяет нам сделать вывод о том, блуд укрепился в душе данного персонажа и не желает ослабевать. И далее Дона Гуана не терзает совесть, он восклицает с облегчением и радостью: Всё к лучшему: нечаянно убив Дон Карлоса, отшельником смиренным Я скрылся здесь – и вижу каждый день Мою прелестную вдову [42, 413]. Наблюдаем страшное влияние греха: даже прикоснувшись к смерти, он чувствует себя героем, заслужившим поощрение в виде потакания своей страсти к женщинам, готовится обольстить, вновь ударяясь в кощунство: для того, чтобы обратить на себя внимание Доны Анны, он п