реодевается священником. В начале разговора лжесвященник скорбит вместе с ней, выражая сочувствие ее горю, но тут же отказывается от совместной молитвы, произнося «странную» речь: …мнится мне, что тайно Гробницу эту ангел посетил, В смущённом сердце я не обретаю Тогда молений. [42, 415]. Но в глубине луши он осознает то, что погряз в грехе и не имеет права просить любви, не покаявшись: Когда б я был безумец, я б хотел В живых остаться, я б имел надежду Любовью нежной тронуть ваше сердце [42, 417]. После вновь отчетливо видна дерзость, нетерпение, которая была присуща рассматриваемому нами персонажу до встречи с Донной Анной. Наслаждаюсь молча, Глубоко мыслью быть наедине С прелестной Доной Анной. [42, 426]. Но совесть снова пробуждается в Доне Гуане, и он снова признается Доне Анне, на этот раз открывая свое имя: Я убил Супруга твоего; и не жалею О том – и нет раскаянья во мне. [42, 431]. На наш взгляд, в этом признании кроется попытка искоренить грехи, мешающие ему: он избавляется от лести, честно говоря, что до этого ни одну женщину «не любил», обещает, что полюбит добродетель, уверяет, что «переродился». Вместе с этим, речь Дона Гуана исполнена сильного эмоционального порыва, ярких эпитетов. Это указывает на то, что в душе снова просыпаеются чрезвычайная смелость и даже дерзость. За дерзость он получает наказание – является статуя и пожимает ему руку, обрекая на гибель: Оставь меня, пусти – пусти мне руку... Я гибну – кончено – о Дона Анна! [42, 436]. Таким образом, мы можем сделать вывод, что гордость, сопровождающая блуд, терзает душу Дона Гуана; причиной этого послужило его оскорбительное отношение к смерти и самоуверенность в своей безнаказанности, а также – неумение прислушаться к своей совести. Далее укажем на то, что Донна Анна сначала представляется просто промелькнувшей перед читателем и в жизни Донна Гуана. Однако она станет одной из ключевых персонажей «Каменного гостя»: данная героиня - вдова командора, убитого главным героем, как отмечалось ранее, часто посещающая могилу покойного супруга. После утраты «ревнивого», как отмечает Дон Гуан, мужа она соблюдает верность ему и тщательно заботится о своей душе; читатель замечает, что данный персонаж избегает разговоров с незнакомцами и имеет некую нравственную строгость в поведении. И потому автор удивляет читателя поворотом действия, в котором Донна Анна смело разговаривает с Доном Гуаном, давно заметившим ее. При этом она постепенно заслушивается его речами и невольно поддается их обаянию: Я вас приму; но вечером, позднее, — Я никого не вижу с той поры, Как овдовела... [42, 419]. Как мы видим, она боролась с искушением поддаться обольщению, но не смогла, в силу женской слабости. Таков, на наш взгляд, отпечаток того, что муж при жизни ее «прятал от всех» и «держал в заперти». И мелкий грех любопытства познакомиться и с другими мужчинами укоренился с того момента. Отметим, что брак Донны Анны с командором не был плодом взаимной любви: Нет, мать моя Велела мне дать руку Дон Альвару [42, 426]. То есть чувства ее к супругу сводились к чувству долга и почитания мужа, как на первый взгляд кажется читателю. Но именно это укрепляет в ней совесть в беседе с Доном Гуаном и осознание греховности всего происходящего: Диего, перестаньте: я грешу, Вас слушая, – мне вас любить нельзя [42, 427]. Это чувство нашло настолько сильный отклик в душе Дона Гуана, что он застыдился назвать свое имя, хоть и желал этого; такое поведение вызвало негодование героини, смешенное с любопытством: Ужасную! вы мучите меня. Я страх как любопытна – что такое? [42, 428]. Когда обольститель называет свое имя, она не верит, затем лишается чувств; мы полагаем, это свидетельство раскаяния за беседу и внимание его речам. Покаяние слышно и в речи Донны Анны – она вспоминает молву о Доне Гуане и осознает ее правдивость: О, Дон Гуан красноречив – я знаю, Слыхала я; он хитрый искуситель. [42, 432]. Но, полагаем, следует подчеркнуть, что, несмотря на то, что далее она не верит, что он мог ее полюбить, позволяет целовать себе руки. Читатель видит в этом проявление женской жалости и кротости, автор же расскрывает причину несколько иную: в глубине души Донна Анна не смогла противиться обольщению и признается в этом сейчас: О Дон Гуан, как сердцем я слаба. [42, 434]. Мы наблюдаем, как она вновь разговаривает с Донном Гуаном и даже переходит на «ты» по обращению к нему. И такая безобидная, казалось бы, вещь тоже не остается безнаказанной: с приходом статуи командора гибнет и она. Таким образом, мы можем сделать вывод: на примере данного персонажа автор показывает, как мелкое чувство, которое мы не считаем за грех, может стать им. - Произведение открывается речью некоего «Молодого человека», просящего почтить память умершего от чумы Джаксона. На это предложение Председатель отвечает советом почтить память «молчанием» и выпить за успошего. Но, будто томимый какой-то тоской и смятением, он пугается тревожности слишком долгой тишины и просит Мери спеть: Спой, Мери, нам уныло и протяжно, Чтоб мы потом к веселью обратились Безумнее, как тот, кто от земли Был отлучен каким-нибудь виденьем. [42, 437]. Обратим внимание, что во время страшной эпидемии, страданий и скорби, он стремится устроить «безумное» веселье (за которым прячется страх смерти). Мне странная нашла охота к рифмам Впервые в жизни! Слушайте ж меня: Охриплый голос мой приличен песне. [42, 448]. Обратим внимание на словосочетания: «хриплый голос», «нашла охота» и «гимн чумы»: на наш взгляд, с одной стороны, первые два противопоставляются третьему, по своей стилистике просторечья и семантике пренебрежения, легкого отношения к происходящему. По милости Божьей, в этот момент к пирующим приходит Священник, призывающий остановить безумие: Безбожный пир, безбожные безумцы! [23, 450]. Читатель замечает, что он с изумлением встречает Председателя среди пирующих, не желающих его слушать: Ты ль это, Вальсингам? ты ль самый тот, Кто три тому недели, на коленях, Труп матери, рыдая, обнимал И с воплем бился над её могилой? [42, 451]. В обращении несколько раз повторяется интонация вопросительная (и восклицательная одновременно), Священник чувствует отчаяние и надломленность духа, который вверг героя в малодушные поступки вроде пирования среди общей горести. Но из ответа Председателя на это обращение читатель чувствует, как глубого укоренилось отчаяние (уныние), став настоящей страстью: он страдает но вместе с тем не хочет выходить из этого состояния, так как уже смирился с близостью смерти: Зачем приходишь ты Меня тревожить? [42, 452]. Видим, как в душе он осознает свой грех, но уже стыдится в нем покаяться. Его тяготит воспоминание о любви жены, погибшей, «святом чаде света», перед которым также совестно за свои поступки: Святое чадо света! вижу Тебя я там, куда мой падший дух Не досягнёт уже... [42, 453]. И так, мы видим, что совесть жива в Председателе, он с балгодарностью и скорбью помнит о родных, покинувших его. И все же, он не идет за Священником, в порыве эмоций даже умоляя оставить его: Отец мой, ради Бога, Оставь меня! [42, 453]. Он остается, но уже не пирует: мы считаем, что это знак того, что «задумчивость» может перерасти в покаяние и спасение души героя; но для этого ему следует перестать бояться мига мрачности и страха, одиночества, осознать, что по-настоящему на земле никто не одинок (у всех есть единый Отец). Таким образом, мы можем сделать вывод о следующем: душа Председателя страдает от страсти уныния, порождающей малодушие, боязнь одиночества и нежелание расстаться с мигом мрака, в котором он может пировать даже в честь чумы, возглагать ей «гимн», стремясь отвлечься от вспоминаний, терзающих его совесть. Но его примером автор доказывает, как задумчивость и дальнейшее осознание себя как сына Божьего, покаяние способно преодолеть даже такой тяжкий грех. + С первых строк мы встречаемся с чертами нрава Альбера, которые симпатичны читателю: Во что бы то ни стало на турнире Явлюсь я. Покажи мне шлем, Иван [42, 351]. На наш взгляд, эти слова ярко характеризуют такую добродетель, как усердие, вместе с тем - храбрость. Далее он говорит: Отговорился Я тем, что на турнир попал случайно. А нынче что скажу? [42, 351] Эту речь можно интерпретировать как проявление стремления совершенствоваться, стыдливости перед мнением общества. Читатель, однако, видит, что не все качества героя положительны. Дальше мы еще больше убеждаемся в этом: Ужель отец меня переживет? [42, 355] Сомнение – нехорошее качество, особенно если оно сочетается с греховной мечтой о скорой кончине отца ради наследства. Но это не значит, что молодой рыцарь вовсе лишен добродетели. Читатель может убедиться в этом, ознакомившись с его высказыванием на предложение жида отравить барона: Как! отравить отца! и смел ты сыну... Иван! держи его. И смел ты мне!.. [42, 359] В нем жива совесть, почитание отца, уважение к его жизни, способность бороться с искушением, это также можно считать добродетелью. Внимание к страшим, знакомым родителя тоже присущи молодому человеку, Герцога он встречает такими словами: Поверьте, государь, терпел я долго Стыд горькой бедности. Когда б не крайность, Вы б жалобы моей не услыхали [42, 370]. Из речи можем обратить внимание на слово «терпел». Оно указывает на употребление душевных сил, чтобы свыкнуться, оставаться самим собой в трудных условиях, перенести многое. Одно не может стерпеть Альбер – ложь. Это также можно отнести к положительным качес