ка», просящего почтить память умершего от чумы Джаксона. На это предложение Председатель отвечает советом почтить память «молчанием» и выпить за успошего. Но, будто томимый какой-то тоской и смятением, он пугается тревожности слишком долгой тишины и просит Мери спеть: Спой, Мери, нам уныло и протяжно, Чтоб мы потом к веселью обратились Безумнее, как тот, кто от земли Был отлучен каким-нибудь виденьем. [42, 437]. Обратим внимание, что во время страшной эпидемии, страданий и скорби, он стремится устроить «безумное» веселье (за которым прячется страх смерти). Мне странная нашла охота к рифмам Впервые в жизни! Слушайте ж меня: Охриплый голос мой приличен песне. [42, 448]. Обратим внимание на словосочетания: «хриплый голос», «нашла охота» и «гимн чумы»: на наш взгляд, с одной стороны, первые два противопоставляются третьему, по своей стилистике просторечья и семантике пренебрежения, легкого отношения к происходящему. По милости Божьей, в этот момент к пирующим приходит Священник, призывающий остановить безумие: Безбожный пир, безбожные безумцы! [23, 450]. Читатель замечает, что он с изумлением встречает Председателя среди пирующих, не желающих его слушать: Ты ль это, Вальсингам? ты ль самый тот, Кто три тому недели, на коленях, Труп матери, рыдая, обнимал И с воплем бился над её могилой? [42, 451]. В обращении несколько раз повторяется интонация вопросительная (и восклицательная одновременно), Священник чувствует отчаяние и надломленность духа, который вверг героя в малодушные поступки вроде пирования среди общей горести. Но из ответа Председателя на это обращение читатель чувствует, как глубого укоренилось отчаяние (уныние), став настоящей страстью: он страдает но вместе с тем не хочет выходить из этого состояния, так как уже смирился с близостью смерти: Зачем приходишь ты Меня тревожить? [42, 452]. Видим, как в душе он осознает свой грех, но уже стыдится в нем покаяться. Его тяготит воспоминание о любви жены, погибшей, «святом чаде света», перед которым также совестно за свои поступки: Святое чадо света! вижу Тебя я там, куда мой падший дух Не досягнёт уже... [42, 453]. И так, мы видим, что совесть жива в Председателе, он с балгодарностью и скорбью помнит о родных, покинувших его. И все же, он не идет за Священником, в порыве эмоций даже умоляя оставить его: Отец мой, ради Бога, Оставь меня! [42, 453]. Он остается, но уже не пирует: мы считаем, что это знак того, что «задумчивость» может перерасти в покаяние и спасение души героя; но для этого ему следует перестать бояться мига мрачности и страха, одиночества, осознать, что по-настоящему на земле никто не одинок (у всех есть единый Отец). Таким образом, мы можем сделать вывод о следующем: душа Председателя страдает от страсти уныния, порождающей малодушие, боязнь одиночества и нежелание расстаться с мигом мрака, в котором он может пировать даже в честь чумы, возглагать ей «гимн», стремясь отвлечься от вспоминаний, терзающих его совесть. Но его примером автор доказывает, как задумчивость и дальнейшее осознание себя как сына Божьего, покаяние способно преодолеть даже такой тяжкий грех. + С первых строк мы встречаемся с чертами нрава Альбера, которые симпатичны читателю: Во что бы то ни стало на турнире Явлюсь я. Покажи мне шлем, Иван [42, 351]. На наш взгляд, эти слова ярко характеризуют такую добродетель, как усердие, вместе с тем - храбрость. Далее он говорит: Отговорился Я тем, что на турнир попал случайно. А нынче что скажу? [42, 351] Эту речь можно интерпретировать как проявление стремления совершенствоваться, стыдливости перед мнением общества. Читатель, однако, видит, что не все качества героя положительны. Дальше мы еще больше убеждаемся в этом: Ужель отец меня переживет? [42, 355] Сомнение – нехорошее качество, особенно если оно сочетается с греховной мечтой о скорой кончине отца ради наследства. Но это не значит, что молодой рыцарь вовсе лишен добродетели. Читатель может убедиться в этом, ознакомившись с его высказыванием на предложение жида отравить барона: Как! отравить отца! и смел ты сыну... Иван! держи его. И смел ты мне!.. [42, 359] В нем жива совесть, почитание отца, уважение к его жизни, способность бороться с искушением, это также можно считать добродетелью. Внимание к страшим, знакомым родителя тоже присущи молодому человеку, Герцога он встречает такими словами: Поверьте, государь, терпел я долго Стыд горькой бедности. Когда б не крайность, Вы б жалобы моей не услыхали [42, 370]. Из речи можем обратить внимание на слово «терпел». Оно указывает на употребление душевных сил, чтобы свыкнуться, оставаться самим собой в трудных условиях, перенести многое. Одно не может стерпеть Альбер – ложь. Это также можно отнести к положительным качествам его личности. Можем убедиться в этом, прочитав честный отклик юноши на клевету барона: Барон, вы лжете [42, 371]. Но он не сумел развить терпение в смирение, благодаря которому можно было избежать принятие вызова собственного отца. Таким образом, мы можем сделать вывод, что у Альбера присутствуют такие хорошие качества, как приветливость, смелость, ответственность, честность. Однако он не сумел преодолеть греха гнева, чем хорошие стремления превратились нетерпение, породившее скверные помыслы и дела. Таким же неоднозначным героем, на наш взгляд, является и ростовщик Соломон. Чтобы это доказать, проследим его дейтсвие. Первые слова его такие: Слуга ваш низкий [42, 354]. Прилагательное «низкий» подсказывает нам, что это неположительные характеристики существительного «слуга» - кротость, готованость помочь пропадают, искажаются, заменяются лестью, раболепием. Об в этом свидетельствуют его дальнейшие рассуждения: Ваше слово, Пока вы живы, много, много значит. Все сундуки фламандских богачей Как талисман оно вам отопрет [42, 356]. За любезностью фраз скрывается равнодушие, своекорыстие, деловой подход, качества, которые никак не связаны с истинным желанием помочь. Помимо этого за словами которые могут показаться умным и доброжелательным советом, рассуждением, могут скрываться насмешка, почти презрение: Как знать? дни наши сочтены не нами; Цвел юноша вечор, а нынче умер, И вот его четыре старика Несут на сгорбленных плечах в могилу [42, 356]. Таким образом, мы еще больше можем убедиться в том, что стремление угодить героя смешано с лестью, недобрыми помыслами, и Жид может легко поменять позицию, однако это не хорошее качество, он как бы прикрывается им: Да, на бароновых похоронах Прольется больше денег, нежель слез. Пошли вам бог скорей наследство [42, 357]. То, что нельзя назвать Жида носителем добродетели, можно доказать еще одним фактом: предложив самые страшные пути для получения денег (убийство Барона), он относится к этому тяжкому греху несерьезно, играючи: Я... я шутил. Я деньги вам принес [42, 358]. Итак, мы можем сделать вывод, что такой герой, как Жид умен, любезен, быстро умеет сменить мнение на противоположное в зависимости от ситуации, однако это не добродетельное поведение, поскольку все эти действия сопряжены с корыстью, хитростью, греховными замыслами. С первых слов Барона мы встречаем удивительное сочетание – он умеет находить счастье, ценить то, считает для себя важным, что, на наш взгляд, является ступенькой к добродетели. Но при этом он описывает эти чувства и передает их другим при помощи легкомысленных фраз, часто граничащих с осуждением и даже хулой: Как молодой повеса ждет свиданья С какой-нибудь развратницей лукавой Иль дурой, им обманутой, так я Весь день минуты ждал, когда сойду В подвал мой тайный, к верным сундукам. Счастливый день! [42, 366]. Обратим внимание на то, как почтительно, положительно он говорит о сундуках с золотом – читателю может показаться, что Барон так же бережно обращается и с сыном, с друзьями, если простое золото находит такой благостный отклик в его душе. Но далее знакомясь с данным героем, мы можем убедиться, что любовь и все хорошие чувства он испытывает только к себе и золоту: Я царствую!.. Какой волшебный блеск! Послушна мне, сильна моя держава; В ней счастие, в ней честь моя и слава! Я царствую... [42, 366] При этом не следует считать, что в глубине души Барона нет и малой частички таких добродетелей, как чувства совести, сострадания. Об этом нам говорят такая его речь: Кажется, не много, А скольких человеческих забот, Обманов, слез, молений и проклятий Оно тяжеловесный представитель! [42, 367] Помимо этого, сам персонаж утверждает, что все «блага», которые предоставляет золото, все то «властвование», которое оно дает, не беспокоит его (черта аскетизма, нестяжания и воздержания): Мне всё послушно, я же – ничему; Я выше всех желаний; я спокоен; Я знаю мощь мою: с меня довольно Сего сознанья... [42, 366] И все же он подвластен золоту, по словам сына: «как пес цепной, как раб алжирский», оттого его душа болит не за чувствства Альбера, не за его судьбу, а единственно за одно его качество - он наследник: Безумец, расточитель молодой, Развратников разгульных собеседник! Едва умру, он, он! сойдет сюда Под эти мирные, немые своды С толпой ласкателей, придворных жадных. Украв ключи у трупа моего, Он сундуки со смехом отопрет [42, 369]. Обратим внимание на последнюю строчку: Барон как будто не хочет видеть бедность, что тяготит сына, не желает замечать родства, осознавать своего долга, и такая «слепота» перед проблемами, по нашему мнению, отнюдь не имеет ничего тождественного с тем отречением от суеты. От этого читателя не удивляет, что в страхе потеря