ее - медовым магнатом).- Это были дикие пчелы... - робко вставил Джек.- Дикие, домашние, какая разница?! - продолжал тот рвать глотку. - Нет пчелы - нет меда - нет денег!!!Он гневно отвернулся от робкого доклада своей помощницы Вибиан."Слухи говорят, что появился мальчик-шмель, он правит пчелами. Он летает с ними из далекого дворца, где меда видимо-невидимо; но все пчелы верно защищают его и его дворец, они жалят или жарят... Оставьте идею поймать его! Это опасно!".- Разберитесь с ним, если он существует! - заключил он, гневно хлопая дверью......Разобраться ему было нетрудно в рое – гнездо пчел было многоэтажным, четко иерархическим сооружением – кладовки для прополиса, комнатки для смолы, сбережения для воска, с потодка свешивались коконы с вот-вот должными родится детенышами, рать пчел охраняла вход к королевские покои, где… было пусто.«Кхм… Где же их матка?» - с какой-то грустью спросил он, по-детски непосредственно гладя жмущихся к нему личинок.Королевы пчел нигде не было.«Видать, я совершу революцию… Трутень у власти – любопытно… Хотя я не трутень, а шмель, и то не совсем… - рассуждал он, со вздохом, вздохом победителя, но такого, вроде мальчишки, выучевшего урок – раз нет иного правителя, мечта, брошенная им в сердцах, должна стать реальной обязанностью.Реальность вертелась перед его глазами, что рой, в каком-то пестром хаосе, пахучем, усыпляющем жужжанием; вроде бы и ничего сложного – ранним утром – строй шеренгу рабочих пчел, посылай за медом (по памяти, пока он скитался на земле, видал немало цветов, полян и опушек с нектаром, следовательно); после – собирай отряд пчел-охранников, с объяснением поочередности караула каждой, далее – выпихивай под угрозой ужалить трутней, чистить гнездо и пытать залетающих ос, шершней, отбирать у них добычу; еще – возиться с личинками и следить, чтобы подросшие пчелы не отлынивали от занятий по поиску и добыче меда.Мед был везде – он капал, тянулся своеобразной рекой, светлый, темный, приторный и нежно-сладкий… пчелы не разбираются во вкусах, что увидят – то и обчистят на предмет его содержания, любое дерево, любой куст; мед стал символом его жизни – тягучей и однообразной, вроде и не скучается, в то же время – повторы, монотонность иногда не давали ему уснуть, он пронзительно в такие моменты ощущал приближающееся одиночество…Именно оно – он почти с ненавистью глядел на тяжеленькое свое брюшко и опять вспоминал, что имеет жало (что же мешает ему применить его к себе, родное и потому сладостное для самоубийства, безумие рисовало ему его самого, поджаренного рассерженными его кончиной пчелами, а ему… не страшно – он шмель, и то не совсем…)Но нечно не давало ему совершить это – предвестие какой-то сладкой, в то же время мучительной ответственности, пла сражения, открытие нового, пленительного мира… рисовались тихонько вибрациями крылышек пчел мечты и надежды, он отдался им, ждал их, с нетерпением, прислушиваясь к гулу, вглубине дворца…Гул нарастал, не предвещая ничего доброго: он подумал, что люди не так уж и близки, как ему казалось – враждебность сквозила морозом, острым, словно лезвие, эгоистичным, подминающим каждую полосатую или однотонную разновидность живого для себя и кроме себя: осы, шершни, шмели, пчелы валялись с изломанными и вывернутыми тельцами у входа в гнездо.Он вдруг приятно ощутил саднение совести – ему противно, даже горько было смотреть на скабрезно облитые кислотой крылышки родичей; а ведь они защищали своих друзей, себя, и… не только, и его защищали, защищали, помня о терпимом отношении к себе в случае повиновения, гнездо было раем для бандитов (едко кольнула в сознание двусмысленность этой мысли).Нельзя сидеть сложа руки, нельзя ссылаться на то, что руки связаны властью, долгом перед лакомством (не их заслуга в итоге, что оно существует; медленно течет все оно, перемешиваясь со слизким и печальным ручейком… - это все пчелы, их похожие на них, союзники, пострадавшие за свою доблесть).Он решительно встал и дал себе установку не отворачиваться от себя – незаметно мелькали дни и ночи, а он все один пользовался таким почтением у одного из сильнейших войск в живой природе, прямо протекторатом: годные даже дружелюбно делились сплетнями о негодных, новостями, ласково жужжа некую колыбельную в холодные ночи укрывая тихонько собой; равнодушные не отказывались его признавать и с горделивым жужжанием приносили положенную долю меда; все было так, как в маленьком государстве, со своим характером, складывающимся из мозаик маленьких свойств каждого члена, и все это может исчезнуть!).Исчезнуть! – последнее слово еще раз отчетливо молнией почти зримо просекло его рассудок – маленький мир словно мистически рождающихся крох, потом превращающихся в пестрых, пушистых красавиц, не покладающих крылышек ради меда и даров растений, поражающих воображение геометрической гармонией сот и этажей комнаток, забавных перебранок между трутнями и самками, переливающегося, сладкого меда – это не должно погибнуть (он – принят и должен не забывать об этом)!Итак, он решительно, чуть тяжело соскочил с высокой проймы среди лабиринтов комнаток (ему так устроили трон), крепко схватив от умершей осы жало, не обращая внимание на порезы и кровь (он помнил, что достаточно одного взгляда на нее – проснется жалость, а в сражении жалость к себе или к врагам недопустима).«Эй, слуги!» - в самых дальних точках дворца пещеры любая пчела или оса, шершень или шмель, услышат этот четкий приказ его крылышек.Самые крупные, наверное, на всей планете, тройка их вылетела, подбадривая друг друга воинственным ритуальным жужжанием, приготовилась внимательно слушать своего короля.«Враг у ворот наших! – стратегически вибрировали его крылышки. – Нужно его зажалить, поджарить! Так, чтобы и соваться больше не смели! – (колоссы чуть отпрянули: их интуиция никогда не сталкивалась с таким, настоящим гневом их владыки) – Либо они – либо мы! Мы повелители меда, природа на нашей стороне! – оратор ободряюще погладил по голове ближайшего крылатого вояку. – Мы должны показать им свое место! Вперед!».Великаны, представленные осой, пчелой и, вечно отстававшим от них, тяжелым шешренем, с рвением полетела в бой.Вылетели – взору открылись какие-то страшные, железные жуки с одним, вытянутым усиком, почему-то совсем жутко приближающимся и наводившимся кем-то бессовестным на дворец. Шершень, струсив, попятился – он в жизни не видел танка; но его напарницы показали жала – и трусишка вернулся в их, размышляющие над ходом нападения на двигающийся к ним танк, ряды.- Дави этих монстров! – проорали из недр его, с злым смехом вращающихся гусениц, наступавшего на бочонки с прополисом, коконы с куколками и волокна с почившими.Такого кощунства они не могли стерпеть – отчаянно, со всей силой крыльев, пчела первая ринулась, совсем не жалея, что летит драться не на жизнь, а на смерть (видеть ее, постигшую ее родителей, детей, ближайших товарищей – это ли не тьма, что же ее бояться, раз она уже пришла?).Танк легонько пошатывался от ударов мощного жала (он видел это, стараясь с максимальной тишиной проползти к главному противнику, велев залепить воском все оставшиеся входы во дворец и защищать личинок оставшимся.«Эх-ма! Незадача (вот и… объяснял им, объяснял!..)» - пискнуло у него внутри, отметив краем глаза, что несколько неуклюжих трутней свалилось с высоты, запутавшись в комках воска, вместо того, чтобы залепить вход (внизу поджидали разозлившиеся пчелы, от слепоты ярости, жарившие всех, и упавших своих то же).Тем временем пчела пробовала применить хитрость – от ее взора не ускользнула кучка типов, на веревках поднимавшихся к верхним этажам дворца (там детей не было, только кладовые с медом).«Жадины!» - даже она, казалось, рявкнула это в мыслях, пулей помчавшись к канатам, скрипевших по колесам механизмов – надо их нагреть, пусть попадают от своей ненасытности, раз труда миллиарда честных пчел, терпящих их жалкий сахар, им мало.Крылышки ее начали усердно работать, чтобы поджечь веревки.Внизу визжали, тыкали пальцем, что, как на зло, все же чуть отвлекало (благо присоединился шершень, с грозным жужжанием отвлекавший на себя доносчиков, судорожно цеплявшихся за медленно тающие канаты и отмахивавшихся).- Они влипли! – злорадно приосанился Мистер Фор, хохоча так смачно, как никогда в жизни – подлые наемники снайперы, любовно сидя на чемоданах с наградами, стреляли в, летавших и пытавшихся проползти, насекомых комочками горячего гуталина – в глаза, в брюшко – несчастные, те принимались жалить, что ни попадя или корчиться в предсмертных муках (со стороны их расстреливали в упор).Оса оставила танк, видя муки собратьев, с размаху налетев на осклабившегося Джона, из праздного интереса развлекавшегося подбиранием полуживых и запиранием их в банки с керосином, потом ставил на огонь – пчелы и осы плавились, жарясь заживо.Вибиан тоже присутствовала при этой страшной войне между человеком и тем, кто дарил ему мед – она боялась плакать, но не хотела сдерживать слез – пару торпед полетело в гнездо, уже снесли верхушки темницы с шершнями и шмелями (все полегли одной кучкой, так и не увидев ни мига на свободном воздушке и мирного солнышка).Она долго еще умоляла не нападать, оставить мальчика-шмеля в покое, «пусть правит себе»; но ответ был один: «Он когда-нибудь подрастет и поймет, что мед можно не только бесплатно пит