мистически рождающихся крох, потом превращающихся в пестрых, пушистых красавиц, не покладающих крылышек ради меда и даров растений, поражающих воображение геометрической гармонией сот и этажей комнаток, забавных перебранок между трутнями и самками, переливающегося, сладкого меда – это не должно погибнуть (он – принят и должен не забывать об этом)!Итак, он решительно, чуть тяжело соскочил с высокой проймы среди лабиринтов комнаток (ему так устроили трон), крепко схватив от умершей осы жало, не обращая внимание на порезы и кровь (он помнил, что достаточно одного взгляда на нее – проснется жалость, а в сражении жалость к себе или к врагам недопустима).«Эй, слуги!» - в самых дальних точках дворца пещеры любая пчела или оса, шершень или шмель, услышат этот четкий приказ его крылышек.Самые крупные, наверное, на всей планете, тройка их вылетела, подбадривая друг друга воинственным ритуальным жужжанием, приготовилась внимательно слушать своего короля.«Враг у ворот наших! – стратегически вибрировали его крылышки. – Нужно его зажалить, поджарить! Так, чтобы и соваться больше не смели! – (колоссы чуть отпрянули: их интуиция никогда не сталкивалась с таким, настоящим гневом их владыки) – Либо они – либо мы! Мы повелители меда, природа на нашей стороне! – оратор ободряюще погладил по голове ближайшего крылатого вояку. – Мы должны показать им свое место! Вперед!».Великаны, представленные осой, пчелой и, вечно отстававшим от них, тяжелым шешренем, с рвением полетела в бой.Вылетели – взору открылись какие-то страшные, железные жуки с одним, вытянутым усиком, почему-то совсем жутко приближающимся и наводившимся кем-то бессовестным на дворец. Шершень, струсив, попятился – он в жизни не видел танка; но его напарницы показали жала – и трусишка вернулся в их, размышляющие над ходом нападения на двигающийся к ним танк, ряды.- Дави этих монстров! – проорали из недр его, с злым смехом вращающихся гусениц, наступавшего на бочонки с прополисом, коконы с куколками и волокна с почившими.Такого кощунства они не могли стерпеть – отчаянно, со всей силой крыльев, пчела первая ринулась, совсем не жалея, что летит драться не на жизнь, а на смерть (видеть ее, постигшую ее родителей, детей, ближайших товарищей – это ли не тьма, что же ее бояться, раз она уже пришла?).Танк легонько пошатывался от ударов мощного жала (он видел это, стараясь с максимальной тишиной проползти к главному противнику, велев залепить воском все оставшиеся входы во дворец и защищать личинок оставшимся.«Эх-ма! Незадача (вот и… объяснял им, объяснял!..)» - пискнуло у него внутри, отметив краем глаза, что несколько неуклюжих трутней свалилось с высоты, запутавшись в комках воска, вместо того, чтобы залепить вход (внизу поджидали разозлившиеся пчелы, от слепоты ярости, жарившие всех, и упавших своих то же).Тем временем пчела пробовала применить хитрость – от ее взора не ускользнула кучка типов, на веревках поднимавшихся к верхним этажам дворца (там детей не было, только кладовые с медом).«Жадины!» - даже она, казалось, рявкнула это в мыслях, пулей помчавшись к канатам, скрипевших по колесам механизмов – надо их нагреть, пусть попадают от своей ненасытности, раз труда миллиарда честных пчел, терпящих их жалкий сахар, им мало.Крылышки ее начали усердно работать, чтобы поджечь веревки.Внизу визжали, тыкали пальцем, что, как на зло, все же чуть отвлекало (благо присоединился шершень, с грозным жужжанием отвлекавший на себя доносчиков, судорожно цеплявшихся за медленно тающие канаты и отмахивавшихся).- Они влипли! – злорадно приосанился Мистер Фор, хохоча так смачно, как никогда в жизни – подлые наемники снайперы, любовно сидя на чемоданах с наградами, стреляли в, летавших и пытавшихся проползти, насекомых комочками горячего гуталина – в глаза, в брюшко – несчастные, те принимались жалить, что ни попадя или корчиться в предсмертных муках (со стороны их расстреливали в упор).Оса оставила танк, видя муки собратьев, с размаху налетев на осклабившегося Джона, из праздного интереса развлекавшегося подбиранием полуживых и запиранием их в банки с керосином, потом ставил на огонь – пчелы и осы плавились, жарясь заживо.Вибиан тоже присутствовала при этой страшной войне между человеком и тем, кто дарил ему мед – она боялась плакать, но не хотела сдерживать слез – пару торпед полетело в гнездо, уже снесли верхушки темницы с шершнями и шмелями (все полегли одной кучкой, так и не увидев ни мига на свободном воздушке и мирного солнышка).Она долго еще умоляла не нападать, оставить мальчика-шмеля в покое, «пусть правит себе»; но ответ был один: «Он когда-нибудь подрастет и поймет, что мед можно не только бесплатно пить… Я не потерплю конкурентов! Пусть покорится мне, или я распилю их гнездо на части, ни козявки не пощажу! Мед либо мой либо ничей!!!».Другой танк стрелял по галеркам с сотами – с грохотом ломались осколки, едва слышно для людей, но во все горло пища, скатывались личинки, жалко и тяжело шлепавшиеся на острые камни, придавливались люди, но, помня о щедром вознаграждении каждому, кто очистит дворец и тем самым вернет мед «законному хозяину», вставали и кривые, с ожогами и уколами, пухлые от полученного яда, мерзко ползли к хозяину гнезда.Он напрягал всю силу рук, нанося уколы им, пытавшихся его повалить и опутать цепями; брюшка и крылышек, чтобы отдавать приказы и желать не терять надежды пчела, осам, едва слышавших и себя в животном страхе перед вспыхивающими заревами выстрелов. Пытавшихся молить о пощаде и выносивших мед, личинок и пленных – расстреливали со всем принесенным из пулемета.- Ну, что ты плачешь? – Мистер Фор все сиял, точно не убивал насекомых, а просто пришел к ним в гости, развязно обнимая Вибиан, мечтательно закатывая подлые глазки – Куколка, подумай, как ты роскошно будешь жить со мной, когда мы продадим лабораториям этого уродца, а весь мед пустим на наше предприятие?..- Никогда! – вскрикнула она, оттолкнув его и просто побежав: пусть ее вместе с какой-нибудь, подвернувшейся под град выстрелов, пчелой убьют, чем она будет даже слышать о таком от бесчестного начальника.Гигантскую осу все-таки поймали, метко бросив в нее раскаленным прутом, сломав ей талию. Она упала, виновато глядя вслед своему королю: одна из самых могущественных когда-то, ей пришла пора умереть; и все же, она не жалела, она знала, что сделала все, что могла.Вибиан, будучи сердобольной девушкой, не могла упустить шанса хоть как-то облегчить страдания насекомому (когда-то она их боялась, но сейчас видела в них кого-то родного, маленького и беззащитного, несмотря на жало и мощные быстротой крылья).- Маленькая, пей! – пряча глаза, она придвинула, откупорив, бутылку с водой осе.Он смотрел на это, затаив дыхание – никогда он не видел подобного существа, мягко гладившего пальчиком обширное брюшко его умирающего врага по природе, с упавшими на лицо каштановыми волосами, отчего-то так напоминавших ему ворсинки… собственного брюшка, что-то еще имело это существо – это просто диво – оно тоже имело дыхание, глаза, голос, руки, какое простое, грациозное и дивное…Он почувствовал, отчетливо, что на все согласиться, лишь бы оно не плакало, лишь бы посмотрело на него без боязки и ненависти; лучший мед готов был отдать, лучших пчел… что-то необъяснимое ему шептало – все, только бы хоть миг увидеть это существо поближе, не отвлекаясь на пролетающую орду шершней, азартно гоняющейся за незадачливыми новичками-снайперами, орущими, как на казне; пыль и слизь крови, перемешивающуюся с капельками алого, тонко алого (существо, такое хрупкое, чуть порезалось о жало, пытаясь спасти осу); только не это!Словно очарованный, он побрел прямо под выстрелы, навстречу ему, не обращая внимания на крики ужаса и брезгливости, хитрого потирания ладоней Мистера Фора.- Стоп-кран! – скомандовал он по рации, оглушительно (а он даже не вздрогнул, он был глух и слеп ко всему, кроме существа, испуганно оглянувшегося и прижавшего к себе мертвого гиганта, с замиранием благовейного любопытство следя за малейшим его движением) – А вот и мальчик-шмель!Да, может, он и есть тот, кого сейчас назвали; чуть стыдливо спрятались крылышки (прелестное существо посмотрело на него); вдруг ему… захотелось стал притихлым, покладистым, воинственность и отчаяние яростное желание убивать как жалом сняло; на душе стало тепло, брюшко успокаивающе передавало тепло окоченевшим от холодного жала пальцам.- Может быть… - скромно шагнул бы он вперед, если бы мог (крылышки как можно красивее и мужественнее, величественнее поднесли его вперед – существо, манившее к себе, не отрывало от него глаз); мягко и четко отдалась команда слугам: «Не сметь убивать! Возвращайтесь во дворец и ждите меня!» - враз резко после стычки поредевшая масса его крылатых придворных вернулась, торопливо-с трудом, оставив только свиту-телохранителей ждать и сопроводить короля).- Что вам будет угодно? – как можно любезнее произнес он, пряча кислую улыбку и суровое выражение глаз от Фора (он понял, что это тот незнакомый никому, кроме себя, тип заставил существо плакать).- Ты обязан платить мне пожизненную дань за то, что я пощадил тебя и твоих осенок, мальчишка! – играл ядовитым тоном, что дало, тот.- Хорошо, только… - он не решался сказать это вслух.- А, ты про цену за это? – перебил его бизнесмен, недовольно-вынужденно доставая кошелек. – Так и быть, сколько?Мелькн