ли деньги.- Что это за тонкие пучки? – непосредственно поежились его крылышки; чистосердечно он нашелся, что ответить. – Мне это не надо, в нашем мире вряд ли надо столько сомнительное…- А что? – нетерпеливо тряхнул головой Фор, слепо не глядя на уставших, тоже поредевших уцелевших вояк со своей стороны, охающих от укусов насекомых.- Пусть останется у меня. – чуть не шепнул он, указывая на очаровавшее его навек существо (то есть на Вибиан).- И всего-то? – ухмыльнулся собеседник, фамильярным жестом приглашая девушку подойти.- Ты пойдешь с ним! – сурово повелел он, грубо ткнув в нее пальцем. – И не смей сдавать нас, я тебя сам поджарю его осами за это!- Мы квиты, забирай сколько угодно меда, а сейчас – уходи! – прикрикнул он, бережно закрывая собой ее и, боясь поверить в то, что это, быть может, навсегда, аккуратно взял ее за руку и напряг крылышки, чтобы пойти с ней во дворец.Вибиан с удивлением встречала для себя мир фантастический – все же выжившая гигантская пчела носила на спинке обломки сот, колоссальных размеров шершень отлеживался от полученных ран, мелкие, огромные, полосатые, черно-желтые жужжащие создания были повсюду (невольно она чуть испуганно прижималась к нему, ловя его улыбку, легонький смешок и добродушный шепот: «Они не тронут тебя! Они меня слушаются во всем!»).Приветливо урчали личинки, ловившие мед, устало маршем проносились трутни, неся в мешочках из прополиса им мед… Это было повсюду – переливающееся, сладкое, точно живое чудо; температура тут была неимоверно подвижная – где чел, ос и их сородичей не было – стоял холод, почти такой, какой свойственен любой пещере, где они были – было жарко, хоть ходи нагишом.- Чувствуй себя как дома! – он гостеприимно придвинул ей блюдце с медом, располагаясь на троне, все продолжая тихонько радоваться, что хоть кому-то его дворец понравился (у девушки восхищенно, совсем по-детски блестели глаза и пальчики указывали то на одно, то на другое чудо в гроте-дворце).- Меня зовут Вибиан! – быстренько извинившись за неучтивость, - торопливо сказала она, разделив ломкое блюдце пополам, дав и ему пить. – А тебя?- Они называют меня королем – он вдохновлено указал на рой подданных, - Люди – врагом… Ты зови меня, как хочешь.- Откуда ты знаешь людей? – с интересом подперла щечки кулачками она, усаживаясь рядом с троном.- Кто живет не один день, тот быстро и хорошо их узнает – лукаво-кокетливо подмигнул он ей, сам себе удивляясь (видно, что-то заложило в него понимание не только насекомых, но и людей).- А откуда ты такой?..Вопросы-ответы, рассказы стали сладким и радужным звуковым оформлением его дворца, в котором привычно переругивались, перекликались пчелы, отчитывались осы, сплетничали шершни и ныли шмели.Он точно открывал для себя второй, новый мир, хоть знал, интуицией и до этого, что есть на свете лакомства кроме меда, домики для пчел, где их разводят, домики и для подобных ей и ему (отчасти, быть может), что люди тоже, как пчелы, что-то вечно носят, ищут, говорят, ходят…И вместе с этим, непостижимый, восхитительный мир переливался теперь в каждой капельке меда – есть с ним и картины, и звуки, передающие его сладость, есть много черных пчелок на белом фоне, как соты выстраивающиеся друг за другом в целую… сущность его.Все это постигалось им, с нею, было нескучно, ново, ни на что не обращалось внимание, кроме ее тихих вопросов и улыбки, наблюдения за ее руками, робко и крепко державшихся за его брюшко (иногда он вылетал, на самые красивые, с его точки зрения, луга, пока пчелы-осы возились с нектаром, он не боялся взлететь, кружа ее на руках в воздухе, срывая самые прекрасные цветы, точно коронуя ее венком из них).А люди будто и не существовали и в то же время он был в обществе их, их истории – она показывала ему картинки с изображением человеческих королей, фабрик, праздников.Особенно его поразила фотография ребенка, крохотного существа, ребенка голубя, ребенка собаки, и кого-то, кто снова напомнил ему о себе маленьком – творение с щечками и любопытными глазками).Пчелы все работали, как по механизму, угрожающе внутри поднимая возмущение. Возмущение, что король позабыл о них, что личинки вырастают, трутни больны, а кто будет кормить рой, если никого не будет в пополнение; осы и шмели – все же чужаки, просто мирно согласившиеся жить по одним законам.Они тоже имели хитрость, и потому, чтобы он открыл глаза, принялись недобро жужжать, когда она приближалась к ним, показывать жало.А после вообще произошел случай, навсегда подорвавший хрупкое и без того доверие к ним – пока он вылетал на обход кладовых меда и помогал отдать дань меда людям Фора, гигант оса блефуя замахнулась на нее жалом.Она закричала, сожалея, что не слушалась себя, пыталась обмануть, принимая грозных хищников насекомых за лаковых и домашних зверьков (он не предал ее, просто они дикие, она сама виновата, что забыла об этом); дрожь и слезы вырывались, как в лихорадке был мороз и жар одновременно, она лепетала, точно в бреду; стыдясь, но не имея силы остановиться.«Предательница! - орало неистовое жужжание его крылышек на осу. – Как ты посмела?!»«Раньше я тоже так делала, ты только хвалил!» - по-своему правдиво ответила та, с трудом напрягая для ответа брюшко.«С ней так нельзя! – выкрикнула вибрация его в ответ. – Да лучше б ты тогда поджарилась!.. Ну, что ты молчишь?! Либо моли меня о прощении, предложи, как загладить вину… - (высунулось жало) – Либо я тебя сейчас сам прибью!!!».«Это чужак! – невозмутимо-тяжело отвечала собеседница. – Лучший способ загладить вину перед чужаком – оставить живым и отогнать его!».Это были последние ее слова – он, не осознавая, что творит, с размаху воткнул ей в грудку жало; отпрянувши, опомнился и страшно провел внутренними глазами аффект, отчего так? Что заставило поднять его руку на свою самую верную служанку? Пронеслись события, оглушительно чиркнуло пламенем последнее ее слово – «чужак», «прогнать». Он… почувствовал, что ему легче себя пронзить жалом, как он мечтал неоднократно, чем прогнать ее, чувство власти крепло… или то была не власть, а нечто, сметающее всю память, словно говорившее его голосом: «Никогда!».Он полетел по своим делам, шатаясь от потрясения, пчелы и осы ничего не замечали; привычно замелькали дни и ночи, ставшие самыми интересными и приятными за всю его жизнь – днем – прогулки по полянам, беседы за кувшинчиками меда, помощь пчелам, ночью – грезы и неясные мечты, мягко набрасывавшие на него бессонницу.Но вдруг… размышления роем бросились на его рассудок – что же заставило его оставить у себя ее, отчего взбунтовались пчелы, все крепло, все как-то странно и хаотично перемешалось – она – не они, и в тот же момент, он ощущал себя одним из них, и ее тоже, только как… трутень и самка; нет, это слишком безумная мысль – одергивалось здраво что-то внутри, неловко, все это просится сном, дождешься, перетерпишь – и сна нету.Но утро ли, вечер ли, размышления не рассеивались, он понял – он взрослеет, как иначе назвать его поступки; при которых управляет роем, оставил ее, и невольно что-то внутри оглядывается назад, на коконы с ушедшими – неужто он также оставит и ее, унесет с собой в ворсинки все ее дивные сказки, шутки, рассказы о дальних странах? Пчелы не понимают ее, осам не дано… но кто же поймет кроме него? Или правы они в том, что она чужак?Вопросы жалили его сердце, не давая ответа, казалось, бросая его ощущения то в память, то в надежды, то в полубезумие; рой, тягучий мед, все смешалось, и казалось, не было шанса выпутаться; но… он оглянулся и открыл глаза: он король, и он не оставит умирать свою империю… он не оставит ее, не подарив радости иметь тоже ребенка, только не личинку, а такого же доброго, умного, красивого, как она… он не оставит свою душу (она не хотела отправляться потом в неведомый мир, не подарив любви).Он стал задумываться еще глубже, все меньше отвлекаясь на добычу меда – прав ли он, имеет ли он право на это? Но мед все тек, рой все жужжал, мысли его путались, когда он видел ее, она сидела рядом, тут…...На миг ей показалось, что было менее холодно, и все же что-то не давало ей очнуться от размышлений (как точно неловко было очнуться).Легкий холодок все же заставил ее оглянуться: пуговица за пуговицей, медленно снималось платье, он, конечно же, в восторженном изумлении смотрел на открывающиеся контуры.Да, они были волнующими именно своей открытостью ему, царившей прохладе, мягкие, точно хрупкие, никогда не видел он таких; глаза жадно ловили изгибы - упавшие волосы открывали затылок с приятной родинкой, далее очертания плеч, чуть и непроизвольно двигающиеся лопатки, линия между ними заключала какую-то противоречившую общей хрупкости силу, что влекла дальше...- Повернись, пожалуйста; я хочу посмотреть на тебя еще... - мягко наклонился он к ее уху, с интересом отодвигая пряди волос от ее висков (поймет ли, что холодок тут иллюзорный?).Она растерянно отметила упавшее платье и смутилась, чуть мотнув головой - прядь снова скрыла ее глаза.- Мне холодно. - стыдливо цеплялась за иллюзию, попытавшись отодвинуться.- Погляди на меня - я наг, и не стыжусь этого, - еще ближе прошептал он, взволнованно дрожа, - Меня таким родили и вскормили, природа... Она не признает оков, может, потому вы так хотите спрятаться от нее за ними?- Но это цивилизация, культура... - едва слышно отозвалась она, не представляя, или представляя со страхом, зачем он снял с нее "оковы".Он не знал, как еще о