ъяснить все, что думает и чувствует, на мгновение вспомнил - слова тут иссякли за бесполезностью, они как бы тянули лишние секунды, накладывали еще и еще кружившие голову огонечки, как их называть, бояться ли, он не знал; но чувствовал, что не может сопротивляться им.- Я взрослею, и мне страшна эта мысль тем, что, годами роем находят всякие проблемы, размышления о подобных пустяках, как цивилизация, а ведь... Я не хочу больше думать об этом, хочу одного... Кушай мед, управляй моими слугами, забирай их труды, лишь... Будь моей... - не в силах сладить с секундами, эхом повторил он, совсем близко от ее глаз и губ.Он коснулся их, ощутилась одурманивающая мягкость, любопытство, походящее на неудержимый азарт (что-то еще скрывалось за ними, увлекающее).Он не видел (глаза не могли смотреть, когда сердце обуревала фантазия, горячая, щекотливая, она рвалась оттуда через него на волю (дрожь все еще чуть была, когда она обняла его слабо отталкивавшими, а теперь замершими руками; было ощущение, что все путы внутри себя рвутся, оглушительно, не давая времени сожалеть (не о чем) ).От этого ощущения он ахнул, приоткрыв рот и обнаружил для себя, что она тоже его приоткрыла, видно хотев еще что-то сказать (мягонькая, мокрая частичка ее рта беспокойно шевелилась). Желая ее успокоить, он совершил движение своей, что тоже имел - не получилось: нечто, затягивающее, сводившее с ума, диктовало его еще и еще трогать, ловить дрожавший язык ее своим (может, он напоминал ему куколку, как привычно было ему погладить ее)...Так вот что он хочет еще - как-то инстинктивно подсказалось ему, лишь он резко откинул голову назад, оторвавшись от ее губ, осознав, что если не прекратит, зацелует ее до бессознательного состояния; пытаясь оглянуться - трудно: глаза нервно чуть моргали, сердце колотилось, он едва дышал; надо бы успокоиться, очнуться, не... хотелось, не мог!Теперь он видел ее (во время поцелуя как-то неконтролируемо она упала, повернувшись, ему на руки), глаза его боялись поверить в то, что видели и ликовали вместе с тем: мягко упавшие в очередной раз волосы, лицо, с выражением чистого, как-то дразнившего, дремавшее в нем, воображение, первого столкновения с таким, губы безмолвно точно протестовали и покорялись одновременно, чуть приоткрывшись, глаза смотрели прямо, с сотней вопросов, не требующих ответа уж давно (не сон это был ведь).Он на таком коротком расстоянии резонансно чувствовал такое же бешеное сердцебиение и неровное дыхание, как у себя, и ему было это упоительно чувствовать, упоенный, он решил за это приласкать еще глазами ее, изучая и открывая для себя.За лицом следовало что-то потрясающее его, все разгоравшееся, воображение, длинное, откидывающееся назад, он, как околдованный скользил по этому взглядом, в бликах заходившего солнца, ему вдруг почудилось, что сгусточек меда, сконцентрировавшийся в середине этого, появился и аппетитно заблестел. Он судорожно-жадно бросился "пить" мираж, но... ему действительно было сладко касаться нежной серединки шеи (край уха слышит: она громко задышала; последний пут внутри от этого отлетел напрочь, с силой, молниеносно - он чуть коснулся языком "меда").Воображение стало материлизовываться и мнимое лакомство словно ожило... опьянило его, слизнул - она тихонько вскрикнула, совсем тихонько, но он не мог оторваться от ласкания ее шеи, хотел успокоить, крепче обнял, но только также чуть невнятно откликнулся затихавшей вибрацией голоса.Он сам себе удивлялся и понимал - так надо, что ни голос не слушается, ни руки (механическим отдаванием движения мышц он ощущал, как его руки сильно-робко приближают к нему ее), ни "мед" - сладость потекла дальше, открывая его взору соблазнительные для обтекаемости, от этого - для него плечи, щекой он легонько прижался к одному (он хотел ее согреть).Непослушная текучая "еда" спускалась все ниже и ниже, он ощущал раскаленность ее, может, это его распалившееся воображение, может, ее притягательность: щека, путешествуя вниз по ее плечу, почуяла, что находиться совсем рядом с ее сердцем, наверное, оно представлено теплой звездой.Что-то она мягка, округла, необычна... он отвел прикрывавшие руки, посмотрел: формы, кроткие и усыпляющие очертаниями, они как живые: положив ладони, им еще явственней ощутилось биение ее сердца.Интуитивно же подсказывалось: он коснулся - и что-то в ней открылось, оттенок отчаяния и последнего рывка борьбы, нелепой или закономерной (тут было все не во власти здравого смысла), нотка окрыленности... именно: он почувствовал сильное возбуждение, когда она, сильно дыша, запрокинув голову и закрыв глаза, заключила его руки в объятия своих, а после, гладя, тихонько стала их опускать."Мед", этот запретный и давно знакомый плод, опять объявился, еще более тягучим, сладким, он буквально почуял его и открыл глаза - перед глазами кокетливо чуть подрагивала серединка ее живота - мягкого и томно обширного мирка, по которому так и текли словно блики чего-то сладкого; ему остро захотелось что-нибудь с ней сделать, заглушить, точно безмерно стучащее в висках сердце; но сама собой пришла идея положить подбородок на нее, аккуратно, осторожно слегка надавливая.Она чувственно тихонько поджала еще больше согнутые в коленях немного ноги, надеясь, что он не увидит; его взор, несмотря на полуприкрытость глаз, неумолимо отметил это, ведь все, все жадно, быстро ловилось им, малейший ее вздох или тихий стон; все лишь вдохновляло его.Он понимал ее природу, не мог справиться со своей: все его вводило в безумие - "мед" потек дальше, по ее бердам, голод и желания сочетались, хмель усиливался все больше - он никогда не видел ее, ее такой, со всей очаровательностью ног и грациозностью рук, почти бесчувственно откинутых, везде "мед", он притихло-с замиранием сердца, дыхания и голоса, взгляда ощущал - "мед" вливается в него, заменяет все его комплексы и тревоги на свою живительно-покоряющую силу, она в нем, как и он.Напористо и игриво, его пальцы сплетались с ее и приглашали их всклочить чуть мокрые и растопыренные волосы на голове, не думавшей ни о чем, кроме удивительной вещи: было жарко внутри, воздушно-затягивающе жарко, хочется бороться, покорить себе это чувство, он даже пробовал набросить остатки пута, ничего не вышло вновь: кровь ударила в голову и заставила молчать всякие рассуждения (ощущение покорило).Ей было ново, непривычно, все представлялось негаданным всесметающим вихрем, но она ничего не могла поделать: его тело также как бы предлагалось самой смелой ее задумке, щедро рисовалось в самых, с его точки зрения, красивых и мужественных движениях, также манило глубиной глаз, не отпускающей, голосом, какой-то смелой и благородной чертой бровей, совсем взрослой (он по натуре мужчина), необыкновенными непостижимой загадочности чертами лба, щек, подбородка; он сильный.Это чувствовалось в неустававшей склоняться над ней шеей, плечах (они с жаром исполняли ее каприз и медленно чуть покачивались под ее руками); руках и губах - их пронизывала страсть к ней (она смущала, пугала, но, напитавшись соков стеснения и легкой боязни, все не утолялась, это хитрое, ловкое творение его сердца, оно тоже было сильным).Сладострастно, он принялся пить "мед" с ее лопаток, чуть втягивая воздух, как бы боясь упустить хоть каплю его, уничтожая и след ворсинки от платья, когда-то тихонько стянутого им, раздевая ее, он еще тогда сказал без слов, что "оковы" не нужны; но они лукавые, незримые, точно хотели притаиться на восхитительной формы, ее спине, жуликовато подкрадываясь все ближе и ниже к ней, к нему.Он принимает их на себя, с готовностью, торопливо и радостно, ему плевать на их колкие жала, устрашающее жужжание потом не то в совести, не то в тоске (долой их, прочь все это), и они не устоят также перед поцелуем...Он не пропустил в своем мозгу невозможность упустить шанс сделать ее своей королевой, какая-то интстинктивная, всепоглощающая жадность прояснилась в быстрых движениях его рук, цепко державших ее за талию.- Потрогай его, не бойся! – решил он схитрить, выбрасывая жало.«Ой-ей!» - только и читалось на ее лице (глаза испуганно смотрели на показавшийся объект – острое, крупное, сильное, оно так и грозило разить ядом; неудто он ее убьет? Нет, оно не убивает без его желания. Желание было одно – чтобы она стала его королевой…- Не бойся! Тихонько! – прошептал он, целуя ее еще крепче (он чувствовал, как жало само просилось в нее)Оно тихонько коснулось ее живота и легонько разрезало его в несколько направлений (вышли медленно подтекающие кровью штришки, зовущие к себе, при одном взгляде на них у него еще обильнее выделилась секреция, заживляющая и живительная) (его руки и дыхание дрожало – она его королева (секреция тихонько пошла в ранки).Он заботливо посмотрел на нее (ему хотелось, чтобы ей было не больно, потому он пытался как можно нежнее водить по ее коже жалом, а сам – заставлять забываться ее в лобзании. Нет, она только, стеснительно-измуленно здрагивала и не знала, куда спрятаться от его глаз, рук, губ; подключилось и жало (кульминация, банально выраженная, грубо, страшно выраженная, кульминация империи, его… их империи – она будет его королевой)…Пчелам пришлось смириться – спустя некоторое время она действительно принесла им продолжение – крохотные бусинки, будущие личинки (они вытекали из центра ее живота, собирались в кокон из защитных ворсинок; он был рядом с ней, в тот момент, взволнованно держа ее за р