Гостьи прошли на ближайшую улицу и принялись ждать скромного экипажа, который должен был отвезти их в средней руки гостиницу около гавани.
Фелаш все еще держала руку поднятой и без конца шевелила пальчиками - признак волнения, которого она сама не замечала. - Контракт! Смехотворно!
Служанка промолчала.
- Ну, - сказала Фелаш, - если капитан окажется слишком назойливой… - В пухлой руке возник клиновидный кинжал, словно наколдованный ею из прохладного ночного воздуха.
- Госпожа, - произнесла служанка тихим, мягким, поразительно красивым голосом, - это не сработает.
Фелаш наморщила лоб: - Не суетись, глупая девчонка. Мы не оставим следов. Никаких улик.
- Я о том, госпожа, что капитана нельзя убить, потому что, по-моему, она уже мертвая.
- Смехотворно.
- Пусть так, госпожа. Боле того, она оживлена утулу.
- О, вот это интересно! Возбуждающе! - Кинжал исчез так же быстро, как появился. - Налей мне кубок, ладно? Нужно подумать.
***
Вот и они, - пробормотал Багг. Теол повернулся. - Ах, видишь, как быстро они все уладили. Как мило. Дорогая моя, разве воздух ночи не освежает?
- Я не ваша дорогая, - ответила Шерк Элалле. - Она ваша дорогая.
- Разве она не хороша? Разве я не счастливейший человек среди живых?
- Видит Странник, это не великий талант.
- А вот талант притворства… - бросила Джанат, оценивающе глядя на мужа.
- Было лучше, - сказал Теол Баггу, - когда они не были союзницами.
- “Разделяй и покоришь разделенных”, государь. Старая пословица.
- И очень любопытная. У тебя она работала когда-нибудь?
- Сработает, сразу вам доложу.
***
В тридцати лигах к северу от Ли Хенга, что на континенте Квон Тали, была деревня Гетрен, ничем не примечательная кучка глинобитных домов и лавок. Там имелись церковь без купола, посвященная местным духам, бар и каталажка, в одной из камер коей жил сборщик налогов, имевший обыкновение арестовывать сам себя за буйное пьянство (что случалось почти каждую ночь).
За приземистым храмом в тридцать два зала располагалось кладбище, три яруса которого соответствовали трем классам жителей деревни. Самый высокий и далекий от церкви уровень резервировался для богатых семейств - купцов и умелых мастеров, способных доказать свою укорененность в селении на протяжении трех и более поколений. Их могилы отличались резными надгробиями, склепами в виде миниатюрных храмов, а иногда и толосами - сооружениями стиля, бывшего в моде столетия назад.
Второй ярус принадлежал жителям среднего достатка, но вполне самостоятельным и приличным. Могилы, естественно, были здесь скромнее, однако родственники и потомки хорошо заботились о плоских склепах и ямах, покрытых каменными плитами.
Ближе всего к храму, на уровне его фундаментов, обитали мертвецы, сильнее всего нуждавшиеся в духовной защите, а иногда и простой жалости. Пьяницы, бездельники, безумцы и преступники - их тела клались в длинные канавы с ямами, которые периодически открывали, чтобы заменить сгнившие останки свежими.
Деревня, ничем не отличимая от бесчисленного множества других, разбросанных по Малазанской Империи. Люди проводят в таких всю жизнь, не ведая об имперских заботах, о марширующих армиях и яростных магических битвах. Они живут, сосредоточившись на местных проблемах; каждое лицо знакомо, каждая жизнь ясна от родов в липкой крови до бескровной смерти.
Затравленный четырьмя старшими сестрами, полудикий прыщавый малец, которого однажды нарекут Мертвяком, имел обыкновение укрываться у Старого Скеза, то ли дяди, то ли просто одного из любовников матери тех времен, когда отец уходил на войну. Скез был одевающим мертвых, могильщиком, а иногда и каменщиком, когда падала чья-то надгробная плита. У него были громадные пыльные кулаки, запястья толщиной с голень обычного человека, перекошенное лицо (когда-то на голову упали камни со склепа) - человек, не способный привлекать восхищенные взоры, но тем не менее не ведающий недостатка в друзьях. Скез знал, как ублажить мертвецов, это точно. И было в нем еще нечто - каждая женщина могла подтвердить - было в нем некое нечто, нет сомнений. Один взгляд в его глаза приносил утешение, а подмигивание обещало еще много чего. Да, его боготворили, в особенности за привычку готовить завтрак каждой женщине (эту деталь юный Мертвяк еще не мог оценить).
Натурально, однажды чей-то муж пошел и зарезал Старого Скеза; что ж, хотя закон оказался на его стороне, бедолага высох и умер неделю спустя, и мало кто пришел проводить синелицый, вздувшийся труп. В тот раз выполнять обязанности одевающего мертвых пришлось Мертвяку, семнадцатилетнему парню, о котором всякий мог сказать, что он не пойдет по пути отца, хромого отставного солдата, выжившего в талианских гражданских войнах, но никогда не рассказывавшего о своем опыте - даже когда напивался до умопомрачения и пялился налитыми кровью глазами на могильные канавы позади храма.