- Что ты сделаешь? - спросила она. Кажется, ее советы уже не будут играть значения…
- Выбери мне сотню воинов, Хетан. Худших моих недоброжелателей, самых яростных соперников.
- Если ты поведешь боевой отряд, почему только сотню? Почему так мало?
- Мы не найдем врага. Только то, что он оставил после себя.
- Ты увидишь, как бушует пожар их ярости. Это привяжет их к тебе.
Тоол вздрогнул: - Ах, любимая, ты не поняла. Я намерен возжечь пожар не ярости, но страха.
- Позволишь сопровождать тебя, супруг?
- Бросив детей? Нет. К тому же скоро вернутся Кафал и Талемендас. Оставайся, ожидай их.
Не говоря больше ни слова, она отвернулась и пошла к толпе. Соперники, критики - да, тут их много. Нетрудно будет выбрать и сотню, и даже тысячу.
***
Когда дым костров серой пеленой растекся над землей, сливаясь с сумерками, Онос Т’оолан вывел сотню Белолицых воинов из лагеря. Голова колонны быстро скрылась в окрестной тьме.
Хетан решила проводить их, стоя на гребне холма. Справа беспокойно шевелилось большое стадо бхедринов, как обычно, собравшихся вместе перед приходом ночи. Она могла ощутить тепло их тел, увидеть плюмажи дыхания в холодном воздухе. Дикое стадо потеряло природную осторожность с легкостью, удивившей Хетан. Может быть, проснулась некая древняя память, смутное понимание, что близость двуногих заставляет держаться в стороне волков и прочих хищников. Баргасты умеют искусно успокаивать такие стада, отделяя небольшие группы, чтобы вскоре забить.
Вот так, подумала она, и Баргасты рассеялись, разбрелись, но не по злой воле внешней силы. Нет, они сделали это сами. Для прирожденных воинов мир подобен самому опасному яду. Многие расслабляются; другие делают врагами всех, кто подвернется. “Воин, устреми взор вовне”. Старая пословица Баргастов. Нет сомнения, ее родил горький опыт. Как же мало изменился ее народ!
Она отвела взгляд от бхедринов - но колонна успела бесповоротно скрыться, проглоченная ночью. Тоол не медлил, заставив воинов трусить в пожирающем лиги темпе. Именно он делает боевые отряды Баргастов столь опасными для неготового врага. Однако, знала она, муж все же способен обогнать любого, посрамляя соперников.
Размышления о народе, уподобленном стаду в две тысячи сгрудившихся и застывших в ночи бхедринов, навели уныние на ее дух; сразу после возвращения в юрту ее ожидает занудство обожающих внимание близняшек, но она к этому не готова. Слишком сильный удар она только что получила. Хетан тосковала по брату до боли в груди.
Тусклое сияние Нефритовых Царапин притянуло взор к южному горизонту. Они ползут, прогрызая борозды по бескрайнему полю ночи… слишком легко найти дурные знамения, видя буйство стихий. Старцы уже несколько месяцев блеют смутные угрозы - он вдруг подумала, прерывисто вздохнув, что слишком легкомысленно попросту не обращать внимания на зловещую болтовню, считая ее чепухой, которую бормочут дряхлые развалины по всему миру. Перемены предвещают беды; кажется, что это не изменится никогда, что жуткая неизбежность глуха к насмешкам.
Но некоторые знамения являются именно знаками истины. А некоторые перемены изначально несут гибель, и ворошить слежавшийся песок - скудное утешение.
“Когда наступает крах, мы предпочитаем его не замечать. Мы скашиваем глаза, чтобы факты и доказательства казались смутными пятнами. У нас уже наготове маски удивления, а также страдания и жалости к себе, мы готовы поводить пальцами, изображая невинность, корча из себя жертв.
А потом хватаемся за мечи. Ведь кто-то виноват. Кто-то всегда виноват”.
Она плюнула в темноту. Ей хотелось провести эту ночь с мужчиной. Почти не важно, с кем именно. У нее есть свой излюбленный метод бегства от суровой реальности.
Но есть одна маска, с которой она играться не станет. Нет, она будет встречать грядущее с блеском понимания в глазах, без самооправданий, без мысли о невиновности. Она виновна, как и все вокруг - но она одна смело признает свою вину. Не станет указывать пальцем. Не схватится за оружие, сверкающее ложью “отмщения”.
Она заметила, что сердито сверкает глазами на небесные слезы.
Муж желает быть трусом. Его так ослабила любовь к ней и детям, что он готов сломать себя ради их спасения. Он же, вдруг поняла она, практически умолял ее о позволении так сделать. А она оказалась не готовой. Она не смогла понять, о чем он просит.
Вместо этого она сама задавала дурацкие вопросы. Не понимая, что каждый вопрос выбивает почву у него из под ног. Что он шатается, спотыкается раз за разом. “Мои идиотские вопросы, моя самолюбивая нужда ощутить твердую почву под ногами - прежде чем подумать, прежде чем принять смелое решение”.