Он замер, присел. Вот оно, место, куда он должен был выйти.
***
Нефритовые когти скребли южный горизонт; с западной равнины донесся до странности пронзительный лай лисы. Наступила ночь.
Эстрала схватила девчонку за косу и отбросила. Мерзавка пыталась запихнуть в рот Хетан козье дерьмо. Губы и щеки были перепачканы.
Завертевшись на земле от злости, девка вскочила. Меньшие дети сгрудились около нее. Глаза сверкали. - Мой отец и тебя искалечит!
- Вряд ли, - бросила Эстрала. - Какой мужчина захочет бабу, вымазанную дерьмом? Радуйся, что тебя еще не выдрали, Феранда. А ну, все вон отсюда - я вас запомнила и еще не решила, сказать родителям или нет.
Дети выбежали.
Эстрала встала на колени у Хетан, пучком травы вытирая ей рот и подбородок. - Даже дурные законы рушатся, - сказала она. - Мы падаем и падаем, Хетан. Радуйся, что не видишь творящееся с твоим народом.
Но слова ее звучали фальшиво. “Радуйся? Радуйся, что тебе отрубили пальцы? Радуйся, что тебя изнасиловали столько раз, что ты не почувствуешь на себе и тушу бхедрина? Нет. Если акрюнаи завтра отрубят нам пальцы и начнут насиловать с утречка, кто оплачет Белолицых?
Не Кафал. И не ты, Хетан”. Она отбросила грязную траву и помогла Хетан встать. - Вот посох, опирайся. - Схватила женщину за сальную одежду и повела по лагерю.
- Не задерживай ее надолго! - Оглянувшись, она увидела воина - он как раз шел потешиться с Хетан и сейчас встал, мрачно и зло ухмыляясь.
- Дети накормили ее дерьмом - пойду помою хорошенько.
Воин содрогнулся в отвращении. - Дети? Какие именно? Хорошая трепка…
- Они сбежали, я не успела узнать. Иди порасспроси.
Эстрала снова потянула за собой Хетан.
Воин не преследовал ее; он выругался и побрел прочь. Она не думала, что встречных будет много - воины собрались у клановых очагов, голодные, высохшие от жажды и злые. Они толкаются и бранятся из-за места. Похоже, ночью случится несколько скоротечных поединков. “Так всегда перед битвой. Глупо, разумеется. Бессмысленно. Но, сказал бы Онос Т’оолан, “традиция” переводится как… ну, что он там говорил?.. как “намеренная глупость”. Кажется. Я мало слушала.
А должна была. Все мы должны были”.
Они подошли к западному концу лагеря, где уже поставлены были фургоны, формирующие оборонительную баррикаду. За ними возчики торопливо забивали скотину - в ночном воздухе висели крики сотен умирающих животных. Уже разжигались первые костры для копчения требухи - в дело шли пучки веток, кизяки, старая одежда, вспыхивали порции масла. Пламя освещало забитые загоны, блестели тысячи и тысячи испуганных глаз. Хаос и ужас надвинулись на зверей, в воздухе смердело смертью.
Она не могла двинуться. Никогда еще она не видела такой картины, никогда не слышала эха страданий и бед, налетающего со всех сторон; костры придавали каждой сцене яркость, свойственную видениям безумца. “Мы делаем это. Делаем снова и снова. Со всеми созданиями, решившими, что мы заботимся о них. Делаем и даже не думаем.
Мы называем себя великими мыслителями, но теперь я думаю: то, что мы делаем каждый день - и каждую ночь - почти бессмысленно. Мы опустошаем себя, чтобы не видеть своей жестокости. Мы строим суровые лица, говорим о “необходимости”. Но быть пустым значит быть бесполезным. Нам не за что ухватиться, мы катимся и катимся.
Мы падаем.
Ох, когда это окончится?”
Она поставила Хетан за фургон. Западная равнина простерлась перед ними. В тридцати шагах трое воинов, обрамленных сиянием угасающего заката, усердно рыли укрытие для дозора. - Сиди. Нет, не вставай. Сиди.
***
- Слушай. Страль, ты сделал достаточно. Предоставь ночь мне.
- Бекел…
- Прошу, старый друг. Моих рук дело - я один стоял перед Оносом Т’ооланом. Должна быть надежда… надежда на равновесие. В моей душе. Оставь всё мне, прошу.
Страль отвел взгляд; Бекелу стало ясно, что слова его оказались слишком искренними, слишком откровенными. Воин нервно задвигался - его беспокойство было очевидным.
- Иди, Страль. Упади этой ночью в объятия жены. Ни о чем не тревожься - всё пустое. Узри лица тех, кого любишь. Жену, детей.
Тот с трудом кивнул и, не поднимая на Бекела глаз, ушел.
Бекел смотрел, как он уходит. Потом снова проверил оружие и пошел через лагерь.
Боевая злость нарастала, шипела в грубых голосах, пылала в груди воинов, выкрикивавших клятвы у очагов. Злость скалилась в каждом дерзком хохоте. Нужно либо смотреть войне в лицо, либо спасаться от нее; ночью лагерь превратился для Баргастов в клетку, в тюрьму. Темнота скрыла тех, у кого бегали глаза и дрожали руки. За многими смелыми жестами и сверкающими взорами таился леденящий ужас. Страх и возбуждение вцепились друг дружке в горло и не решались ослабить хватку челюстей.