Они долго кружили и осматривались в этом городе, пока не напали на следы нужного запаха. Нотки того самого зловония улавливались чётко и стойко, Кошка со Змеёй пошли по шлейфу и упёрлись в довольно большое здание. Запах становился сильней и сильней, и к нему примешивалось ещё уйма различных по силе и качеству ароматов. Это было то, что надо.
Она знала! Она так и знала, что ей тут очень понравится! Всё!
Во-первых, тишина. В почти пустых комнатах, только лишь с двумя скамьями в центре и множеством картин по стенам, по два-три человека молча подолгу неподвижно стояли напротив полотен, и если и передвигались, то мягко и почти бесшумно, а если и разговаривали, то шепотом и очень мало. Кошка приходила в полный восторг от увиденного и с удовольствием прислушивалась к звукам, исходящим от этой «красоты». Там, так же приглушенно, будто тоже боясь нарушить камерную атмосферу комнат, перешептывались травы, чуть громче шумели листвой деревья, скрипели изношенные шестерёнки старых, раздолбанных повозок. Кое-где слышалась человеческая речь, то здесь то там привлекали внимание редкие, отрывистые окрики погонщиков сквозь гулкий топот копыт. Но её — это запахи. А они если и ощущались, поигрывая тонами и переливаясь оттенками, то всё же больше исходили от изнанки, от того, что припрятано от глаз человеческих, и Кошке захотелось перевернуть все эти картины обратной стороной и развесить так же. Наверняка, там со «спины», на том, что прислонено к стенам, ещё сохранился дух замка Короля, хлебных лепёшек Хиша и Гарадагана.
И как только Кошка с её Зеркалом вышли из здания, ей тут же захотелось вернуться назад, в эти комнаты, и она поняла, что скоро обязательно сделает это снова.
И сделала. А потом стала заходить и сюда, и в ещё некоторые здания, (которые тоже нашла по шлейфу), чтобы посмотреть, что развешено там.
И однажды, — а иначе и быть не могло — она увидела ЕГО. Гарадагана. И даже если где-то там, в самых глубинах своей кошачьей, свободной души и надеялась, и ждала, что его всё-таки хоть кто-нибудь нарисует, сохранит его красоту для неё, для других, для всех, то всё одно от неожиданности в момент чуть не закричала от какой-то безумной, самозабвенной радости и полного, всеобъемлющего восторга. Всё тело и душу наполнили чистейшая, сильнейшая эйфория и та самая любовь.
Чуть продышавшись и придя в себя, узнала, что её красавцем залюбовался художник, имя которого ей не сказало ни о чём. Она вообще их не знала. А вот своего ахалтыкинца вспомнила мгновенно. И стала чуть ли не каждый день ходить к этому месту у стены и стоять там подолгу. Сколько ветра в гриве, сколько сытости и самолюбования в позе, сколько власти над пространством, сколько призыва и приглашения, и обещания в глазах. Она полностью, по самые ушки, уходила в ту свою жизнь, будучи в этой.
А однажды пришла, и к своему ужасу обнаружила вместо картины небольшую табличку на стене. Тут же ринулась у присутствовавшей здесь смотрительнице.
— А картина? Конь?
— Ах, это Вы о нашем НоуНейме? — с готовностью и улыбкой поднялась со стула милая, вкрадчивая женщина. — Увы, по поводу этой картины начался судебный процесс, и она снята с экспозиции. Там что-то с правами наследования или процедурой передачи, или ещё что-то, я точно не знаю. — Видя, что посетительница молчит, работница добавила: — Но такое случается довольно часто, это не единичный случай. Вы загляните через пару недель, может быть, музей выиграет процесс, и картину вернут.
Но когда, еле-еле вытерпев несколько дней, Кошка примчалась опять, на месте её Гарадагана уже висели какие-то фрукты с кувшином.
— Да, бывший владелец выиграл спор, и картину ему вернули. Теперь она у него, — сказала ей уже другая работница галереи.
А ещё, она поняла, что станет называть себя "Ойл".
3.2. Кошка и покер.
Всё началось с того, что он её просчитал. С этим её нечитаемым взглядом сама она была довольно показательна, доходчива и казалась искренней. Ему понравилось.
«Это что-то новенькое. — Ухмыльнулся и перевёл глаза на одного знакомого за столом. — Кто такая?» — показал взглядом.
«Впервые вижу», — ответили ему.