В рубке сейчас жарко, и паромщик вышел покурить на воздух. Подвинул к себе пустой ящик из-под картошки и уселся спиной к пассажирам с их машинами. Достал портсигар и сделал затяжку, неспешно, с удовольствием, ценя каждое мгновение и прилив терпкого, душистого дыма в лёгких. Потом будто что-то вспомнив, закрыл ладонью глаза от солнца и повернулся к воде. У самой стены рубки, почти у самого борта парома, в углу, спала кошка. Чёрная, гладкошерстная, обычная. Она приблудилась совсем недавно, видимо, почуяв запах рыбы, которым здесь пропитались, кажется, даже маленькие флажки на штоке. Паромщик не очень любил кошек — много их тут ушлых шныряет, рыщет, рыбку им только подавай — но вот эта как-то так осталась. Больно уж спокойная, ненавязчивая и додельная.
«Умная, видать». — Не без удовольствия пожимал плечами старик.
С ним туда-сюда на переправе ездили всё почти одни и те же пассажиры, жители заречного села, которые, наверное, так никогда и не удостоятся настоящего моста — уж больно сложна река да своенравна. И только лишь разок попытавшись погладить эту Полночь, (как её про себя назвал паромщик), и тут же получив пару длинных и глубоких царапин, люди передали друг другу по «цыганской почте» и оставили кошку в покое. Ей видней.
Поэтому сытая, спокойная и довольная спала она сейчас у самой воды.
«Пусть живёт». — Обернулся назад паромщик. Встал, затушил папиросу, выкинул в реку окурок и ушел к себе в рубку.
А кошка, действительно, спала крепко, и ей снился сон.
Кошка и сон
— Привет. Меня зовут Сеная. — Голос незнакомки лился как тягучее, мягкое масло. — Ты — Ойл, я тебя знаю.
«Оливковое. Не иначе, — подумала Кошка, но молчала. Ей не нравилась эта Сеная — больно уж красивая. Огромные раскосые глаза с поволокой, идеальные скульптурные черты, изгибы, будто отшлифованные морским прибоем, палево-матовый окрас с жемчужным отблеском фосфора и перламутра. — Богиня». — Чуть ли не фыркнула Ойл.
— Ты права. Я — богиня с планеты Дункан, и нам понравилось, как ты помогла нашему Ото. — Ничуть не смутилась богиня. — Поэтому у меня для тебя небольшой подарок: в следующей своей жизни найди местность под названием У. Там ты встретишь своего Гарадагана.
И Ойл проснулась.
Сегодня Кошка что-то заспалась. Привычная картина: она, змея и недосаванна-перепрерия вокруг. Уже довольно зрелое, развитое утро. Устойчиво повисшее солнце, окрепший, размявшийся ветерок, план дня почти ясен, уже почти скучно и почти безнадёжно — сегодня они опять ничего не найдут. Вот уже несколько полных лун и даже пару дождей путницы ищут эту страну или местность под названием «У».
Но её нет. Нигде. Пришлось уже даже почти привыкнуть к страху, что её нет вообще. То есть, совсем. И мало ли что там приснилось Ойл. Ведь на своём пути они встречали и цыган, и бродячий цирк, и всяческого пошиба торговцев, и пилигримов, и паломников, и много кого ещё. Но никто, никто о таком месте даже не слышал. И Кошка терялась в догадках и начинала думать, что ей эта красавица Сеная действительно все лишь приснилась и всё. Как это обычно бывает. И своего Гарадагана она не увидит больше никогда.
И всё уже было бы понятно и плевать, что отрицательно, но хоть какой-то результат.
Но вот надежда.
Та долго не сдавалась. Очень. Вымотала и Кошку, и змею, и обеих почти до смерти. Не оставалось уже ни сил, ни желаний, ни мыслей. Усталость. Огромная. Громадная. Сильная. Тяжелая. Монолитная. Она раздавливала и не давала дышать.
Поэтому приходилось идти без сил, без мыслей, без желаний. Практически мёртвыми. Просто только чтобы не стоять на месте. Что тоже смертельно.
Может быть, поэтому Ойл даже не запомнила, не уловила момент, когда всё это начало походить на сон. На дремоту длинною в жизнь. Полузабытьё, полусознание, полусмерть. Сперва незаметно, как бы крадучись и наощупь, пробираясь в эти дни и ночи, пейзажи, горизонты, восходы и закаты. А потом марево уже смело овладело настроением, расписанием и ожиданием.
Ей очень, нестерпимо, до смерти, до злых, бессильных слёз захотелось изменить хоть что-то. Тем более, что не имея результата, глупо и пагубно делать всё то же самое. Нужно что-то менять. Кошка лихорадочно вспоминала, чего они с Суок ещё не пробовали, где не бывали, как себя не вели, куда не смотрели, о чём не думали и не говорили, когда в стороне, далеко у горизонта выступили очертания горной гряды.
Это не показалось ей выходом или входом, потому как в горах очень мало людей и много опасностей, но льды и высота — это хоть что-то, потому как пыль дорог уже въелась в подошвы и мозги.