В те первые разы, спускаясь на очередную планету, они испытывали трепет. И не только от энтузиазма первооткрывателей, не только от величия чуждого мира. Иногда они даже бежали, забыв о безопасности, будучи не в силах сдерживать себя, — к тем предметам или объектам, которые казались им порождением мыслящих созданий.
Но правильные шестигранные колонны оказывались базальтовыми остатками древних извержений, подобно стенам Фингаловой пещеры или Дороге гигантов. Правильные шарообразные камни — конкрециями в духе острова Чамп. Рассыпанные бусины — сферами из Клерксдорпа. Отдельные скалы имели антропоморфный вид, но доказать их искусственное происхождение было столь же затруднительно, как и Венеры из Тан-Тана.
Их мучили призраки. Когда исчезла надежда на разум, они стали искать просто жизнь, какую бы то ни было. Плеск волн таил в себе движение плавников, порыв ветра — вой хищного зверя, случайная осыпь камней — поступь горного копытного. Мелкие облака принимали форму птиц, малахитовые отложения сверкали сочной зеленью, а глина пахла навозом.
Но маленькие чёрные насекомые были неумолимы: по-прежнему ничего.
— Ты что, опять за своё? — раздался в ушах Дика возмущённый голос Патрика. — Забыл Титан?
— Отстань, — отмахнулся Дик.
Встроенный прикуриватель гермошлема выдвинулся вперёд и коснулся кончика сигареты. Дик поставил скафандр в режим «Проветровка» и глубоко втянул в себя дым «Космо-Оптимы».
По сути, пищевой дубликант «Когнитивного Диссонанса» мог воспроизвести что угодно из того набора НСКП, который они перетащили на корабль с модуля, оставленного на Титане. Оригинальные припасы, естественно, давно были уничтожены, но Патрик благоразумно успел сохранить в памяти квантового компьютера их состав, структуру и прочие данные. Кроме нескольких марок элитного алкоголя, утерянных ввиду пьянства Вада, удалось сохранить почти всё.
Выходные результаты работы дубликанта превосходили самые завышенные ожидания. Ни по виду, ни по вкусу, ни по запаху создаваемые им буквально из ничего продукты не отличались от тех, к которым они привыкли за время миссии к Марсу, обернувшейся затем бегством на спутник Сатурна. Оттого у Патрика и вызывал недоумение тот факт, что Дик, вместо того, чтобы курить ароматные, элитные НСКП-шные сигары или, на худой конец, «Marlboro», предпочитает им убогую «Космо-Оптиму». Дик для себя обосновывал это тем, что не хочет привыкать к хорошему. Жизнь научила его, что хорошее имеет свойство быстро заканчиваться, а потому, чтобы не испытывать потом острых сожалений, следует заранее к этому подготовиться. В этом объяснении было что-то неправильное, и потому Дик не излагал его Патрику, прекрасно понимая, что тот поднимет его на смех.
Чёрные насекомые возвращались. Дику не нужно было спрашивать, как прошло исследование. Молчание Патрика было красноречивее любого отчёта.
Он сидел и чувствовал, как на него снисходит глубокий покой. Здешняя тишина была не той, что внутри корабля, не зловещей и не усыпляющей. Она дарила беззакатное чувство завершённости, исчерпанности побуждений. Его тело было бодрым, сознание — кристально ясным. Но при этом ему совершенно не хотелось ни думать, ни двигаться, ни что-либо совершать. Ему хотелось лишь слиться с этой планетой. Врасти в неё и окаменеть, стать скалой, неотличимой от тысяч других, стоящих по всему побережью насколько хватало глаз. Застыть на века и бездумно созерцать бесчисленные смены ветра, дождя и зноя, дней и ночей. Ничего не анализировать и не прогнозировать. Ни о чём не мечтать. Всего лишь смотреть и ощущать, как проходит время, как Вселенная медленно движется к своему финалу, как энтропия творит своё благостное дело, поэтапно стирая его в камни, песок и мелкую пыль.
Он снял перчатку и потянулся к воротнику скафандра.
Одна, вторая… Даже когда Дик отстегнул все шесть заклёпок, державших гермошлем плотно подогнанным к остальному костюму, он ничего не почувствовал. Оставшийся в шлеме кислород не спешил уходить, будучи того же давления, что и воздух снаружи. Лишь когда Дик полностью обнажил голову, он ощутил первые признаки удушья. Он попробовал совершить глубокий вдох, но лёгкие словно уменьшились в несколько раз, не позволив ему этого сделать. Голова закружилась, но сознание осталось по-прежнему ясным, как никогда ранее. Словно он всю жизнь провёл во сне и вот, наконец, настало время проснуться.
Жизнь — насилие над природой. Гибельная мутация неживого. Нарушение великого, математически стройного порядка вещей ради мелочной суеты без цели и смысла. Когда-то давно чья-то неразумная детская ручонка тронула маятник, качнула его раз, и ещё, и ещё, раскачивая колыбель боли, обрекая всех на невыносимые страдания, нестерпимые вопросы, отсутствующие ответы. Но каждый маятник рано или поздно возвращается в состояние покоя. Это и есть ответ на парадокс Ферми: нет никакого Великого фильтра. Точнее, он всего лишь один — усталость и депрессия, бессилие живого перед недостижимым величием мёртвого.