— Самодержавие нерушимо!
Ни единый мускул не дрогнул на лице Михаила. В глазах застыли ледяные волны, только больше распалившие горящий порох в мутном питерском взгляде.
— Нерушимы одни только пороки. Всё прочее — пыль.
— Что ты себе позволяешь, Москва? — Александра вскочила с места, уперев ладони в стол.
Грохот упавшего кресла заглушил стук оконных створок и тяжёлое дыхание, сжимавшее лёгкие Петербурга в тиски. Две пары глаз, пылающих исступлённым гневом и недовольством, скрестили мечи, натягивая нити напряжения в воздухе между ними.
— Мне довелось знать гордецов, возомнивших себя избранными Богом, — медленно проговорил Михаил, осторожно поднимая заваленную чернильницу. — Не боги награждают властью — люди. Люди же власти и лишают. Раскол интересов правителя и народа неизменно ведёт к падению закона. У тебя нет никакого права допустить беспорядки. На этот раз они закончатся плачевно: революция — меньшее, что ожидает Россию и тебя, столица.
Долгие секунды Александра, не говоря ни слова, смотрела куда-то сквозь, во тьму замёрзшего воздуха, пока чужие слова назойливо кружились в его голове, перебивая друг друга. Собственный голос совсем затух, потерянный в переплетениях мнений и суждений. О чём она думала? Что она чувствовала? Кем она вообще была?
Александра стремительно тонула в омуте собственного разума.
— Я не понимаю, — хриплый, отчаянный шёпот звучал чрезмерно громко в гнетущей тишине. — В чём я ошиблась? Почему всё так кончилось?
Мгновениями позже торопливые шаги остановились совсем рядом, и вскоре Александра оказалась в кольце сильных рук. Она не стала сопротивляться: позволила себе погрузиться в утешающую близость и дала волю застрявшему в горле тягостному, горькому вздоху, обжёгшему нервно искусанные губы. Пальцы судорожно, отчаянно хватались за ткань чужого сюртука — всё потому, что разум травили гнусные мысли о непременной мучительной разлуке. Но Михаил оставался рядом, прижимал к груди и гладил худые плечи — и совсем не собирался прощаться.
— Своенравие — твоя самая большая ошибка, — терпеливо принялся объяснять Москва, нежными пальцами путаясь в мягких кудрях, растрёпанных после долгого дня. — Упрямство и непокорность, несомненно, нужны достойной столице. Но они не должны обращаться строптивым самодурством. Безрассудство погубит тебя, но прежде всего — Россию.
— Защита императорской чести — теперь это безрассудство? — противилась Петербург, пряча раскрасневшееся лицо в изгибе московской шеи.
— Что есть императорская честь для голодного крестьянина? — Михаил глубоко вздохнул. — Народ познал свободу, а с ней пришла мудрость, что не они существуют для правительства, но правительства призваны исполнить их волю. Русский человек извечно рабом был лишь только божьим — всюду искал, как с правителя спросить лучшей жизни. Новое столетие совершенно по-новому испытает людскую нравственность, а уж нашу — и того более. И наша единственная задача — достойно снести превратности судьбы.
Петербург несогласно хмыкнула, но вступать в спор решительно отказалась — разум её был без того болезненно разгорячён. У Москвы в руках тепло и безопасно, и ни о чём другом думать отныне не хотелось: пусть бы мир сгорел дотла, она бы не посмела разорвать опутавшие тела нити близости — эти секунды Александра выменяла у долга только для них двоих.
Михаил ненавязчиво гладил её по спине, короткими поцелуями касаясь виска — завлекал в свои сети, непременно уверенный, что Александра не станет противиться его словам.
— Революция теперь неизбежна, — тихо говорил он. — Но избежать трагедии ещё возможно. От тебя с Николаем зависит, что ждёт Россию, и только вы можете не допустить того, чтобы страна утонула в крови. Действуй осторожно, Саша. Помни наставления Петра Алексеевича: когда государь повинуется закону, тогда никто не дерзнёт противится оному.
Александра медленно подняла голову, встречая тёплый московский взгляд своим, уставшим, обречённым, но всё ещё нежным — иначе она на Михаила смотреть не умела.
— Ты останешься рядом, Миша?