Вечером мы подошли к знакомому хутору. Приблизившись к опушке, выслали пешую разведку. За весь день никто из нас не проглотил ни крошки хлеба, и теперь, стоя на снегу, мы жадно всматриваемся в очертания хуторских строений и с нетерпением ждем сигнала разведчиков.
Наконец в темноте показались огоньки.
— Идут… раскуривают, — сердито сказал Поповцев.
Огоньки приближались. Слышался негромкий разговор и сдержанный смех.
— Горячев смеется, значит, все в порядке, — догадались ребята.
— Почему задержались? — сердито спросил я, когда разведчики приблизились.
— Хозяин рассказывал нам, как напугали мы утром карателей.
— Где немцы?
— В обед поехали по нашим следам.
Узнав о нашем возвращении, хуторяне высыпали на улицу. Они наперебой рассказывали, как напуганные немцы до обеда окружали пустой хутор, а потом, войдя в него, поверили крестьянам, что нас триста человек. Они долго советовались, идти за нами в погоню или нет. Оказалось, что утром мы убили одиннадцать фашистов.
— Распрягать коней, командир? — спросил подошедший крестьянин.
— Распрягайте.
Жители усердно помогали нам. Одни распрягали коней, другие подкладывали сена.
Бойцы расходятся по домам, голоса стихают. На улице остаются одни часовые. Они зорко следят за дорогой, прислушиваются к каждому шороху. В их руках жизнь отряда.
Ночью разыгралась вьюга. Партизанская сестра — метель надежно скрыла наши следы. Теперь карателям тяжело искать нас, да они наверняка и не думают, что мы рискнем вернуться сюда.
Утром ко мне подошел щупленький шустрый паренек лет десяти. Со слезами на глазах он стал упрашивать меня взять его в отряд. Поняв, что меня не уговорить, мальчик пошел на хитрость. Он достал из кармана потертую бумажку, свернутую вчетверо, и решительно подал мне.
— Вот какие стихи я сочиняю, а вы не хотите взять меня в отряд, — с упреком сказал он.
Я развернул листок, исписанный детским почерком:
— Вот, оказывается, какой ты молодец! — похвалил я мальчика. — Было бы тебе годков на пять побольше — непременно взял бы в отряд. А за стихотворение тебе партизанское спасибо!
Днем на хорошем рысаке, в разрисованном цветными узорами возке вернулись с задания Веренич, Соколов, Беценко и Попков.
— Берегись! Временное правительство едет! — с улыбкой кричит Соколов.
На нем огромная меховая шапка и большущий тулуп.
— Наверно, музей ограбили, черти, — с завистью смотрит на приехавших Горячев.
Виктор с напускном важностью спрыгивает с возка, но запутывается в тулупе и под дружным хохот кувыркается в снег.
Купеческая шапка, которую он не может схватить, как бочонок, катится, гонимая ветром.
— Эх, мать честная, правительство упало, — смеются ребята.
Веренич доложил, что задание выполнено, вражеский поезд подорван.
— А это откуда? — спросил я, показывая на расписные санки.
— Подвернулись на пути. Идем вечером сюда, видим, — навстречу повозка, а в ней двое. Один — кучер, второй — вот в этом тулупе.
— Куда путь держите? — спрашиваем.
— В Пустошку, — отвечает кучер.
— Оружие есть?
— А то как же, — говорит он и с форсом показывает новенький винторез.
— Давай сюда, говорю.
А он как заорет:
— Господин управляющий, карабин отбирают!
Тогда толстяк в шубе поднимается — и на нас:
— Что, говорит, за насмешка? Не видите, свиньи, кто едет? Арестую!
— Ну, раз такое дело, — ударили по ним из автоматов…
Веренич рассказал, что в воскресенье по большаку Красное — Пустошка немцы поведут большую группу молодежи для отправки в Германию. Жители умоляли помешать гитлеровцам.
Мы посоветовались и решили выручить юношей от фашистской каторги.
В воскресенье поднялись рано. Запрягли лошадей, проверили оружие. Шел небольшой снежок, и тулуп управляющего пригодился. Веренич бережно прикрыл им своего «максимку». К рассвету отряд достиг большака. Мы не хотели, чтобы нас видели люди, и поэтому последние деревни объезжали стороной. Жители в это утро встали чуть свет. Слышались голоса и плач женщин.