Забегая вперед, хочется рассказать о своей послевоенной поездке с Василием Филипповичем по боевым памятным местам. От дня Победы нас отделял тридцатилетний срок. Мы ехали с корреспондентами на автомашине. Рыбаков посоветовал заглянуть к его бывшему адъютанту Ивану Павловичу Михайлову. Уже давно стемнело, когда машина свернула с большака и запрыгала по ухабам проселочной дороги. Свет автомобильных фар осветил деревенские избы. Мы остановились.
— Надо спросить. Где-то здесь, — сказал Рыбаков.
Он направился к черневшей у дороги избе и негромко постучал в окно. Скрипнула дверь, женский голос спросил:
— Кто здесь?
— Это я, Рыбаков… Помните, был у вас командиром партизанского отряда.
— Ох, лихо мое. Детеныш ты мой!
Послышались поцелуи. Старушка пригласила нас в дом, но мы не хотели ее беспокоить и попросили только показать дорогу к Михайлову.
— Вот по этой стежине так и идите, родные. Здесь теперь просохло, не намокнете. Вон его дом…
Рыбаков вернулся к машине. Его высокая, крепко сбитая фигура загородила дверцу. «Ничего себе детеныш», — подумал я.
Иван Павлович встретил нас радушно. Его жена, бывшая партизанка, ныне учительница, принялась готовить ужин.
— Накорми ребят получше, Маруся, — наказал ей хозяин.
На столе тотчас появилась коврига свежего деревенского хлеба, огромные куски сала, яйца, сметана, молоко — видимо, все, что было в доме. Эта ночная сцена напомнила нам годы войны. Точно так же от всей души угощали нас тогда местные жители, и разница лишь в том, что теперь хозяева не занавешивали окна и стол был накрыт несравненно богаче.
На другой день, проезжая мимо деревни Лавищи, мы решили сделать короткую остановку. Рыбаков рассказывал корреспондентам об обстановке военной поры. Рядом косил траву одинокий пожилой мужчина. Он заинтересовался нами, положил на землю косу, подошел, прислушался к разговору.
— А я ведь тоже воевал в партизанах, — сказал мужчина.
— В каком отряде? — спросили мы.
— Я был у Рыбакова. Мы тогда с ним захватили здесь, возле Лавищ, немецкий мотоцикл с люлькой.
Мы переглянулись.
— Так вот же перед вами стоит Рыбаков! — весело проговорил один из корреспондентов.
Рыбаков в это время, сняв соломенную шляпу, вытирал пот с бритой головы.
Мужчина внимательно осмотрел Василия Филипповича и отрицательно повел головой.
— Нет. Это не Рыбаков. Рыбаков был молодой, интересный и весь в ремнях.
Мы захохотали.
— Милый человек, так это было тридцать лет тому назад, — посмеиваясь, объяснил Василий Филиппович и, в свою очередь, спросил: — А вас-то как величают?
— Морозов.
— Василий?
— Да, Василий.
— Ну, здравствуй, Вася. Я — Рыбаков.
Мужчина нерешительно подал руку, растерянно проговорил:
— А ведь и вправду Рыбаков!
Он обнял Василия Филипповича, а затем с радостным криком пустился к своей избе:
— Нюра! Нюра! Смотри, кто к нам приехал!
Эти два трогательных момента еще раз подтверждали, каким уважением пользовались здесь отряд Рыбакова и его командир.
Однажды проездом из деревни Церковки остановился у нас комиссар 10-й Калининской бригады Павел Гаврилович Романов. Смелый в боях, хороший организатор, он пользовался большим авторитетом у партизан. Романов рассказал о боевых делах своей бригады, которая была закреплена обкомом партии за Красногородским районом. Только за последнее время она разгромила сильно укрепленный неприятельский гарнизон в Сутоках, совершила нападение на немецкую часть в селе Балтине, провела десятки диверсий и отважных вылазок. Ведущий отряд под командованием И. В. Жукова действовал в Красногородском районе до полного освобождения Калининской области от фашистских захватчиков. Совместно с частями Советской Армии партизаны вошли в районный центр и водрузили там красный флаг. За смелые боевые действия Илья Владимирович Жуков награжден орденом Ленина.
Когда уехал комиссар Романов и мы собрались вместе помозговать о своих делах, Назаров с восхищением сказал:
— Видите, какие мужественные люди к нам наведываются! Могут ли одолеть их фашисты? Никогда!
Не только удачи
Деревня Морозовка, где мы разместились, была удобной для стоянки, но опасной из-за близости двух большаков, ведущих к Идрице и Себежу. Из того или другого гарнизона гитлеровцы могли нагрянуть в любое время.