Помню, когда вышли из Козельцов, у меня ныло колено правой ноги. На самой чашечке появилась краснота, сгибать ногу было больно. Я думал, что все это пустяк и скоро пройдет. Всю ночь провели в походе. Наутро, когда остановились в лесу, мне сделалось хуже. Нога распухла, посинела. Прошел день. Ночью нужно подрывать поезд, а я еле двигаюсь. Ребята срезали мне крепкую палку, но и это мало помогало. Решили переждать еще день.
— Может быть, пройдет, — говорили бойцы.
Сидеть двое суток на заснеженной земле, без костра — удовольствие не из приятных. К тому же от холода ногу ломило сильнее. Пришлось пробраться в один недалекий хуторок. Место уютное, но опасное — рядом проходил большак. Через сутки на моем колене появился огромный фурункул. Решили распарить его и здесь же произвести операцию. Когда соответствующие приготовления были кончены, двое ребят зажали в руках ногу, а третий сильно сдавил колено. Брызнул черный фонтан крови. Жуткая боль пронзила тело.
— Ну, вот и все, — сказал Ворыхалов.
Через некоторое время я почувствовал себя лучше. Из-за проклятого фурункула пришлось потерять почти трое суток. Спасибо хозяевам — они принимали нас, как родных.
У хозяев избы Павел Поповцев увидел большой, красочный портрет Гитлера.
— Зачем он вам? — поинтересовались мы.
— Ради хитрости держим, сынки. Как приходят немцы, мы его на стену… Фрицы увидят своего главаря, улыбнутся и говорят: «Гут, гут». И уже неудобно им грабить наш двор. А как уйдут, мы его опять за сундук, — посмеиваясь, объяснил хозяин.
Мы осмотрели портрет. На лице остроносого фюрера с прилизанной челкой расплылась довольная улыбка.
— Возьмем его с собой, — сказал Поповцев.
— Зачем это? — спросили мы.
— Потом узнаете.
Хозяин охотно отдал нам портрет Гитлера.
Павел прибил его к палке, затем крупно написал: «Фюрер доволен работой партизан!»
— Я воткну портрет в землю там у линии, где мы взорвем поезд, — объяснил Поповцев.
Затею Павлика единодушно одобрили.
На рассвете мы были у железной дороги, чуть правее того места, где прошлый раз наш пулеметчик Павлов сбил вражеский транспортный «юнкерс». Мы вышли как раз к казарме, крышу которой видели тогда справа.
Маскируясь среди невысоких сосенок и кустарника, наша группа, одетая в белые халаты, под цвет снега, расположилась на невысокой возвышенности. Здесь нам необходимо было провести весь день, чтобы осмотреться и выбрать удобный участок для диверсии.
Дул колючий пронизывающий ветер, стегая в лицо снежной крупой, выбивая из глаз слезы. За день мы так промерзли, что нижняя челюсть ходуном ходила. Наши лица от холода приняли синий оттенок. Чтобы как-то согреться, ребята перекатывались, лежа на снегу, с живота на спину и обратно. Но самое главное — нам нужно было следить за движением немецких поездов. Хотелось выбрать такой участок пути, где поезд шел бы с наибольшей скоростью. Каждый знает: выше скорость — больше эффект крушения. За день в обе стороны прошло несколько составов. Мы установили, что наибольшую скорость развивают поезда при выходе из выемки, когда идут со стороны Себежа на фронт. Место удобное, но нас смущало одно — рядом казарма с десятками солдат охраны. Мы видели, как входили и выходили из нее патрульные группы с овчарками. Дело между тем шло к вечеру. Как быть? После некоторых прикидок решили подрывать эшелон у выемки вблизи казармы.
— Если взорвем здесь, то разбитые вагоны закупорят выемку. Пусть фашисты попробуют извлечь их оттуда, — заключил Виктор Соколов.
— Да, это, пожалуй, лучше, чем пустить поезд под откос, рассудил Петя Бычков.
— И кобыздохи ихние — псы остроухие не учуют нас. — стараясь улыбнуться посиневшими губами, говорил Вася Ворыхалов. — Немцы наверняка не мыслят даже, что партизаны осмелятся взорвать поезд у них под носом.
Итак, решено было действовать у выемки.
Начало смеркаться. Теперь мы могли встать во весь рост. Линия хорошо просматривалась. Видно было, как прохаживались патрули. Слышались голоса немецких солдат.
Поглядывая на казарму, белокурый паренек Эдуард Талин посоветовал:
— Командир, давай так взорвем эшелон, чтобы он сойдя с рельсов, раздавил и казарму с охраной.
— Правильно. Вот будет здорово! — в два голоса поддержали Володя Соловьев и Леша Федоров.