— Увага, братва! Смотрите, джигит промчался. Однажды стало известно, что Дудников собирается демонстрировать высший класс верховой езды. Ребята собрались на гумне. Виктор уже гарцевал там. Он попросил отойти всех в сторону, отъехал подальше, разогнал лошадь и помчался к невысокой изгороди. Мы ожидали красивого прыжка, но лошадь, подскочив к препятствию, встала на дыбы и резко свернула в сторону. Кто-то хихикнул. Дудников успокаивающе похлопал кобылу по шее, выбрал изгородь еще ниже и повторил попытку. Опять неудача. На пятом заезде Виктор свалился с лошади. К нему подбежали ребята:
— Ну как, не ушибся?
— Да нет, пустяки, — вытирая грязное лицо, говорил Дудников, — что-то сегодня волнуется моя красавица. Вчера легко барьер брала.
Свободные часы коротали мы в кругу местных жителей. Помню, как наш солист Виктор Соколов пел песню «Трансвааль», а мы подпевали:
Люди сидели, внимательно слушая. Под Трансваалем все подразумевали свою Родину, которая тоже была объята пламенем войны. Песня звала на священную борьбу с врагом. Веселый, компанейский Виктор часто любил исполнять арию из оперетты «Сильва», и ребята прозвали его Сильвой. Это был наш школьный товарищ. Худенький, светловолосый, он оказался выносливым, смелым воином.
Были у нас и свои гармонисты — Федя Попков и Володя Волков. Володя пришел к нам прямо со школьной скамьи из седьмого класса. Он был самым юным бойцом отряда. Как и везде, гармонистов у нас уважали особо. Мы достали им гармонь, и они играли по очереди.
Однажды, когда на импровизированной сцене Павел Поповцев читал горьковского «Буревестника», вернулись из разведки Соколов с Горячевым. Не осмеливаясь нарушить тишину, Николай подал мне знак. Мы вышли. Сдерживая радостное возбуждение, Коля рассказал, что в селе Гривине близ Новоржева стоит небольшая немецкая часть, где служат сорок насильно мобилизованных поляков, которые, как шепнул ребятам один крестьянин, давно ищут связи с партизанами.
Сообщение разведчиков нас заинтересовало. К Гривину была послана группа бойцов во главе с Вереничем. Дмитрию очень хотелось поговорить с поляками насчет перехода на нашу сторону. Весь день Веренич бродил с ребятами возле села, но никто из гарнизона не показался. Вечером Вереницу повстречался местный паренек, от которого он узнал, что небольшой гарнизон Гривина располагался в двухэтажном здании бывшего барского имения. Нижний этаж занимали немцы, верхний — поляки. На ночь из Новоржева в село иногда приезжали на автомашине полицейские.
Уточнив кое-какие моменты, мы решили напасть на этот гарнизон. Своих бойцов у нас оказалось маловато, пришлось попросить десяток партизан у Яковлева.
Время давно перевалило за полночь, когда мы остановились в редком лесу в полутора километрах от Гривина. Привязав к деревьям коней и оставив с ними охрану, мы направились к селу. Кругом стояла тишина, только хрустел под ногами непрочный ледок да из ближних деревень доносилось разноголосое пение петухов. Было четыре часа утра. У людей в такое время самый крепкий сон. Мы шли по лощине. Перед нами на высокой горе черной громадой вырисовывался силуэт гривинской церкви. Под горой стояли три небольшие избы. Чтобы еще раз удостовериться, не изменилась ли обстановка в гарнизоне, тихо постучали в окно. Дверь открыла пожилая женщина.
— Матка, наш германский зольдат есть деревня? — спрашиваем на ломаном русском языке, пытаясь выдать себя за немцев.
Но провести женщину не удается. Она сразу определила каким-то шестым чувством, кто мы такие, и с мольбой проговорила:
— Гоните, милые, их отсюда. Гоните иродов!
Гарнизон находился в сотне метров от большака Новоржев — Сущево. Туда в тыл немцам, мы выслали группу партизан во главе с Николаем Горячевым. Расчет был такой: когда ударим по казарме, оставшиеся в живых гитлеровцы будут непременно искать спасения в той стороне. Там их встретит свинцовыми гостинцами Горячев.