— Вот здорово! Как раз к ужину угадали. — сказал Федор.
— Мамаша, доставай щи! — крикнул хозяйке Филин.
Та захлопотала у печки, загремела ухватом и вытянула большой чугун.
Хозяйка налила ароматных, жирных щей в большое блюдо, и мы, сев за стол, стали орудовать деревянными ложками. На второе была тушеная картошка с солеными огурцами. За ужином говорили о наших успехах и неудачах, о немцах и старостах, об оружии и боеприпасах. Когда интересующие нас вопросы были обговорены, я обратился к Филину:
— Ну, Жора, расскажи, как сдавался ты в плен фашистам.
Эту занимательную историю, случившуюся с Филиным, смелым и бойким на язык старшиной, я знал давно, но мне хотелось услышать рассказ из его уст. Филин стушевался. Было видно, что воспоминания не вдохновляли его.
— Расскажи, расскажи про свою невеселую быль, — подзадорил Яковлев.
— Расскажу, только водички попью… Значит, так, — начал Егор. — Какая летом сорок первого года была обстановочка, вы знаете. Я служил в одном автобате под Каунасом. Недалеко от старой границы нас так расколошматили, что я каким-то образом остался один. Стал метаться из стороны в сторону. Кругом стрельба, ихние десанты, лазутчики. В общем, фронт пошел на восток, а я спрятался в лесу. Одному страшновато. Ночью какие-то тени бродят, люди друг от друга прячутся. Недолго и пулю схлопотать. Зашел как-то в одну деревню, а какая-то баба и говорит: «Сегодня пленных много вели по дороге. Говорят, Советской власти конец пришел…»
Помотался я еще денька два, дай, думаю, и я в плен сдамся. Снял с себя петлички с треугольничками, помазал грязью гимнастерку и пошел к большаку сдаваться. Сел там на камушек у придорожной канавы и сижу. Глядь, едут немецкие велосипедисты, человек шестьдесят. Ну, думаю, мои избавители катят. Смотрю, а они мимо меня с песнями. Дай, думаю, поближе к дороге сяду. Перепрыгнул через канаву и сел на обочину. Гляжу, машины идут ихние с солдатами. И опять мимо меня. Что за черт? Потом увидел я четыре мотоцикла с колясками и пулеметами. Только встал, хотел поднять руку, а они сами ко мне подъехали. Тут из люльки вылазит здоровый фашист в стальной каске с рожками и с автоматом в руках. Подошел ко мне, взял за подбородок и что-то спрашивает по-своему. «Тракторист я», — вру ему. «Трак-то-рьист?» — повторил немец по слогам. Он зло осмотрел меня с головы до ног и как хряснет мне по физиономии. Я едва на ногах удержался. «Ты юде! Жид!» — говорит и сажает меня на задок мотоцикла. Вот, думаю, влип. А я и в самом деле немного на еврея похож.
Привезли они меня в какое-то село и бац за колючую проволоку. «Ничего себе уха», — думаю. А там нашего брата скопилось порядочно, на голую землю лечь негде.
Спрашиваю одного горемыку: «Давно здесь?» — «С неделю, — говорит, — палками дубасят. А многих застрелили». «Ну, — думаю, — братцы-кролики, надо сматывать отсюда». Заночевал я там, сидя под открытым небом. Утром пошел за похлебкой, хотел попросить посудинку у немца, а он, зараза, как треснет мне по горбу дубиной.
«Так тебе и надо, мать-перемать, Жора Филин, — корю я сам себя. Не будешь добровольно в плен сдаваться»
Дня через два погнали нас, небольшую группу, мост деревянный восстанавливать. Там лесок рядом, он и спас меня. Удрал я от них. С тех пор поклялся: никогда не поднимать руки перед врагом. Вот и вся эта некрасивая история, — закончил рассказ Филин.
— До сих пор не пойму, как ты смог сдаться гитлеровцам. Ведь испокон веков плен считался позором для настоящего воина, — сказал Яковлев.
Филин молча развел руками.
В первых числах апреля Горячев, Орлов и Соколов, вернувшись из разведки, доложили, что в селе Прокопове остановилась немецкая войсковая часть. Около трехсот гитлеровцев прибыли с фронта на отдых. По рассказам населения, немцы-фронтовики вели себя нагло и самонадеянно. Когда их предупредили, что рядом действуют русские партизаны, они громко захохотали: мол, на фронте уцелели, а здесь, в своем тылу, и опасаться нечего. Сообщение подтвердили две девушки, Тася и Вера, пришедшие к нам из тех мест. Они сообщили, что фашисты выгнали жителей села в бани, а сами третьи сутки напролет пьют вино и гуляют.
— Я знаю, где у них штаб, — сказала Тася.
Мы изучили по карте подступы к селу, наметили план нападения. Силы были неравные. Нас, боеспособных партизан, набралось всего тридцать девять. Троих бойцов нужно было оставить для охраны лошадей, четверых — для прикрытия отряда. В ударной группе оставалось тридцать два человека на сорок домов. Маловато! Но нам помогали внезапность нападения и ночная темнота.