— Все шишки достанутся нам, — сказал мне Федор.
В ночь на 25 апреля партизаны тронулись к линии фронта. Было нас не менее семисот человек. Вместе с партизанами уходили из опасной зоны местные жители старики, женщины, дети. Бойцы несли на носилках тяжело раненных партизан. Длинной зигзагообразной лентой вытянулась разношерстная людская колонна. Приказ дан строгий — не отставать, не задерживать движения.
Люди понимали серьезность и ответственность перехода. Каждый теснее жался друг к другу. Все знали, что впереди — густая сеть вражеских гарнизонов, засад и патрулей. Надо соблюдать строжайший порядок и быть начеку. В середине колонны двигались раненые, больные, семьи местных партизан. Отряды шли в кромешной темноте без дорог, по влажной целине и топким полям. То справа, то слева изредка попадались деревушки, которые обходили стороной. Между тем небо заволокло тяжелыми, черными тучами, земля еще больше окуталась непроглядной тьмой. Кругом ни звука, ни огонька. Люди шли на ощупь, спотыкались, падали. Но сбавлять хода было нельзя. Впереди долгий путь. До рассвета нужно обязательно перейти железную дорогу Новосокольники — Дно, а до нее по прямой тридцать километров. От быстрой хотьбы становилось душно, тело мокло от пота. Как хотелось остановиться, сбросить с себя одежду и отдохнуть хотя бы несколько минут!
Небо вдруг полыхнуло ослепительным светом. Люди от неожиданности даже пригнулись. Что это?
— Гроза, гроза! — послышались голоса.
Ударил с перекатами гром, и вновь сверкнула молния, озарив оголенные дали. Вспышки молний становились все чаще. Партизаны и радовались грозе, и тревожились: при ярком свете колонну легко заметить. После очередной вспышки и без того непроглядная ночь становилась еще темнее. Чтобы не потеряться, люди держали друг друга за руки, за одежду.
Заморосил мелкий дождик. Колонна пошла быстрее. Разгоряченные бойцы сбрасывали с себя зимнее обмундирование: шубы, полушубки, фуфайки, шинели. Все верили, что отряды непременно перейдут вражескую линию обороны, и поэтому ничего не жалели, лишь бы скорее дойти до своих.
С приближением железной дороги все чаще стали попадаться немецкие гарнизоны. Проводники старались обходить их стороной. Время близилось к рассвету, а до железной дороги оставалось еще добрых пять километров.
— Давай, давай, ребята! — слышались подбадривающие голоса командиров.
Но как мы ни спешили, рассвет пришел раньше, чем отряды достигли цели. Напрягая силы, шатаясь от изнеможения, партизаны с трудом карабкались по крутому железнодорожному откосу, переваливали через насыпь.
Наш отряд шел замыкающим. А идти сзади хуже всего: ни обстановки не знаешь, ни точного местонахождения, плетешься втемную вместе со всеми и ничего не ведаешь, что делается вокруг. Помню, я устал, как никогда. Павел Поповцев с Василием Ворыхаловым даже помогли мне перебраться через линию.
Когда переходили железную дорогу, справа от нас открылась высокая колокольня. Оттуда немцы выпустили по колонне несколько пулеметных очередей. Пули пролетели высоко над головой, никого не зацепив. Меня мучила страшная жажда. Я поднял под откосом попавшуюся под ноги ржавую консервную банку, видимо брошенную немцами из вагона, и, не обращая внимания на стрельбу зачерпнул из кювета воды. Выпил три банки подряд и потянулся за четвертой, но тут Ворыхалов дернул меня за рукав:
— Смотри, командир, какие-то мужики.
Недалеко от кустов стояла группа людей. В утренней дымке трудно было различить одежду, но мы хорошо видели, что люди указывали руками в нашу сторону.
— Так это же немцы! — воскликнул Толя Нефедов.
Прибавив шагу, мы стали догонять колонну, успевшую скрыться в густых зарослях ивняка. Рядом с нами шел старик партизан с вещмешком за плечами. Опираясь на суковатую палку, он тяжело передвигал ноги. Горячев взял его под руку.
— Держитесь, старина, сегодня дома будем, — подбодрил он его.
Старик заговорил с нами:
— А знаете ли, ребятки, почему немцы так просто пропустили нас? Сегодня ведь пасха. Не хотят, видимо, фрицы вести бой в христов день.
Мы обрадовались такому известию. Религиозный праздник и в самом деле мог быть нам на руку.