В эту ночь мы еще дважды в разных местах провели разведку, но всюду натыкались на выставленные вражеские заслоны.
На день вновь укрылись в ближайшем заболоченном лесу. Обстановка была тревожной, отчаянной. Кругом сновали гитлеровцы, близко раздавались выстрелы, слышался злобный лай овчарок. Люди жевали почки деревьев, пили из луж воду, крутили из прошлогодних листьев цигарки. Дым курева немного согревал и притуплял голод.
Едва стемнело, отряд цепочкой потянулся к железной дороге. Нужно было обязательно ее перейти.
В неглубоком овраге случайно наткнулись на двух парней. Они приняли нас за немцев и пытались поднять оружие. Один из них объяснил, что они с Чирой — такая кличка была у его товарища — партизаны из бригады имени Лизы Чайкиной, ходили в разведку и потеряли свой отряд. Это были молодые ребята из Лихославля Юра Козлов и Леша Кузнецов. Особенно мне запомнился выносливый паренек Козлов. Всего несколько дней назад, будучи в отряде Большакова, он был ранен в грудь и вот теперь, попав в такое трудное положение, держался стойко и смело. Ребят пришлось взять с собой. В ту же ночь к нам присоединилось еще несколько одиночных партизан. Среди них выделялись двое: один прихрамывал, ругал и немцев, и наших командиров, а другой, Костя, добродушно успокаивал его.
Теперь мы взяли курс вправо и снова шли к железной дороге. Но на этот раз не успели подойти даже к телеграфным столбам, как из темноты остановил нас гортанный окрик:
— Хальт! Хэнде хох!
Ночную тишину потрясли взрывы гранат. Опять вспыхнули лучи прожекторов, и вновь началась ожесточенная схватка. Под шквальным огнем неприятеля мы, отстреливаясь, отступили. В этом бою погибли командир отряда Федор Яковлев, прямухинский паренек Павел Турочкин и многие другие бойцы. Несколько польских бойцов тоже сложили здесь свою голову. Не вернулся из этого боя и Костя, час назад примкнувший к нам. Ни фамилии его, ни места рождения никто из нас не успел узнать.
Мы оказались в западне. Немцы накрепко перекрыли все пути отхода. Осталась последняя и решающая попытка вновь прорваться к частям Советской Армии.
Ночью в третий раз с трудом переправились вплавь через знакомую Пузну. Приближался рассвет. Нам нужно было дальше уйти от места переправы. Ориентируясь по компасу, шли, мокрые, без отдыха, по густым болотистым зарослям на юго-восток. В утренних сумерках наткнулись на свежую вырубку. Устроились под пушистыми ветками елок и заснули беспокойным сном. Часов в девять меня поднял Толя Нефедов.
— Немцы ходят, — сообщил он.
Сквозь раздвинутые ветки было видно, как в сотне метров от нас прохаживаются вражеские солдаты. Группа немцев пилила деревья. Лесорубы не представляли для нас большой угрозы, как и мы для них. Лишь у немногих партизан осталось по два-три патрона, у большинства же хранился лишь последний заряд для себя.
Мы лежали тихо, ничем не выказывая своего присутствия. Перед глазами, подобно кинокадрам, проходили последние события. Вот статный, волевой комиссар Веренич. Запали в душу его слова: «Мы будем соблюдать девиз: «Свобода или смерть!» Да, Дмитрий, ты остался этому верен. Мы не забудем о твоей стойкости. А как забыть Федора Яковлева, замечательного товарища и большой души человека! Он много принес пользы Родине. А теперь его нет… И Коля Горячев, наш отрядный орленок… «Не беспокойтесь, комсомол не подведет!»
На сердце было тяжело. Впереди полная неизвестность.
В полдень немецкие солдаты разожгли костер. Запахло чем-то вкусным. Видимо, немцы варили обед. Мы почувствовали острый голод. Закружилась голова — организм требовал пищи. Вид у всех страшный: осунувшиеся, посиневшие лица, воспаленные глаза. Ведь сколько дней уже вот так!
— Сейчас бы кусман черного хлеба, — мечтательно проговорил Толя Нефедов.
— Да с солью, — поддержал Ворыхалов.
Моментально представилась большая краюха ароматного хлеба, и сразу появилась неудержимая слабость. Почему-то очень хотелось и соленого. Казалось, каждый из нас мог бы тогда жадно выпить по нескольку литров соленой воды. Здесь в окружении мы узнали настоящую цену соли, и в дальнейшем все, кто остался в живых, носили ее в карманах про запас.
Мы поняли, что разговоры о еде только расслабляли наши силы, а поэтому запретили говорить на эту тему вслух.
День клонился к вечеру. Немцы-лесорубы, выполнив свою работу, ушли. В лесу стало совсем тихо. Окрашивая розоватым цветом верхушки деревьев, из-за белесых облаков выплыло огромное вечернее солнце. Высоко над головой послышался далекий гул самолета. Партизаны потухшими взглядами проводили его.