Наступило утро. С огромным трудом поднялись с земли. Долго стояли, чтобы собраться с силами, а потом потихоньку тронулись. Поняли: отдыхать больше нельзя. На привале тело наливалось свинцом, пухли ноги. Весь день мы медленно продирались сквозь заросли кустарника, держа направление на юго-восток. У всех теплилась надежда увидеть заветную речку Смердель, за которой должны были стоять части нашей армии.
Однообразие чахлой болотистой поросли угнетало. Кругом над кочками стояли одни невысокие сосенки, оголенные от листвы березки, и всюду между ними светилась талая вода. Возле небольшой высотки опять наткнулись на трупы убитых и вновь подверглись неприятельскому обстрелу. Мы даже как-то привыкли к свисту пуль, ведь попадали под обстрел в среднем не менее пяти раз в сутки. То и дело приходилось вилять и обходить стороной опасные места. Поэтому наш путь к реке Смердель оказался чрезмерно длинным.
Уже днем, миновав заболоченный лесной бурелом, мы вдруг увидели извилистую ленту разлившейся мутными водами реки. Это была долгожданная Смердель. Впервые за много дней на лицах бойцов мелькнули улыбки. Мы с трудом сдерживали себя, чтобы не броситься к реке. Хотелось скорее перебраться на противоположный берег и увидеть там своих, хотя мы не совсем были уверены, были ли там свои.
— Смотрите, провода, — настороженно сказал Юра Козлов. Близ прибрежных кустов тянулась паутина разноцветных телефонных жил. Провода явно принадлежали
врагу.
— Вот и немцы идут, — упавшим голосом проговорил разведчик яковлевского отряда Валентин Разгулов.
В двадцати метрах от нас шли немецкие солдаты. Их было человек двенадцать. Все с автоматами. «Патруль», — догадались мы.
Гитлеровцы поравнялись с нами и стали не спеша удаляться. Едва фашисты скрылись в кустарнике, мы бросились к реке. Не раздеваясь, прыгнули в ледяную воду. Стремительный поток подхватил нас, закружил и понес по течению. Кое-кто едва не утонул в разлившейся речке. Тяжело дыша, выбрались мы на берег и тут же в изнеможении повалились на землю.
Впереди, в нескольких метрах от реки, пролегал большак, а сразу за ним стоял сосновый лес. По разрушенному мосту можно было определить, что дорога бездействует.
Мокрые и обессиленные, вскарабкались по крутой насыпи. На шоссе у самого моста неожиданно увидели множество голубых листовок и совсем свежие отпечатки русских кирзовых сапог. Я поднял одну листовку. Она была напечатана на немецком языке и, следовательно, подброшена для гитлеровских солдат.
— Красноармейская разведка сюда приходила, — сказал Василий Ворыхалов.
Большак просматривался противником. Чтобы идти по нему, нужно было дожидаться вечера. Решили укрыться пока в лесу и хоть немного выжать одежду. Как на грех покрепчал северный ветер, пошел дождь со снегом. Все дрожали так, что не попадал зуб на зуб. Хотели разжечь костер, но зажигалки не работали, а спички размокли в воде.
Пользуясь снегопадом, вышли на шоссе. Мокрый снег таял на влажной земле, и на дороге виднелись растрескавшиеся бугорки песка. Видимо, большак был заминирован еще с осени. Двигаясь по следу, мы вышли к сожженной деревне, остановились. Долго всматривались вдаль. У одинокого дерева стоял часовой. Чей часовой? Определить было трудно. Форму не различили из-за продолжавшегося снегопада.
Каждый из нас понимал, что наступила решающая минута. Если это наши — остаемся жить, если немцы — здесь наша погибель.
— Вот и пришли, — сказал я.
Все собрались в тесный круг. Мы дали клятву умереть, но не сдаваться. Каждый приготовил на всякий случай оружие: кто пистолет, кто чудом сохранившуюся гранату, кто просто нож. В автоматах и винтовках патронов не было. И никто из бойцов в эту трагическую минуту не смалодушничал, не захныкал. Даже кто-то нашел в себе силы пошутить:
— Помирать — так с музыкой!
Впереди, в нескольких метрах от нас, шли Василий Ворыхалов и Петр Бычков. Они первые должны были распознать часового и дать нам сигнал. Каждый шаг израненными босыми ногами по холодной земле приближал нас к развязке. Трудно представить, с каким вниманием и напряжением следили мы за впереди идущими! Мы видели, как ребята подошли на несколько метров к часовому и остановились. Остановились и мы.
И вот Ворыхалов машет нам шапкой и исступленно кричит:
— Свои! Свои!
Мы долго топтались на месте. Просто не верилось, что вышли наконец к своим. Кое-кто от радости стал обниматься друг с другом. Жизнь шла нам навстречу!
Красноармейцы некоторое время держали нас под прицелом своего оружия. Таков был воинский устав — доверяй, но проверяй. К счастью, у меня сохранился документ, выданный нашим командованием. После его предъявления и щепетильного опроса нас подпустили к землянкам, где располагался небольшой гарнизон советских бойцов. Оказалось, что наш отряд вышел к сожженной деревне Харайлово, где разместился отряд передового охранения.