Вдруг Зайцева сразила очередь. Степан вернулся, схватил Геннадия, стал волоком тянуть в укрытие. Это были роковые минуты. Шаг, еще шаг. Вот и Казак упал, раненый. Им на помощь бросились ребята из взвода Миронова. Партизаны обрушились на врага всеми огневыми средствами. Раненых удалось наконец затащить в партизанский окоп. Отрядный фельдшер Петр Тропунов и медсестра из Нелидова Варя Воронькова спешно оказали первую помощь.
У Геннадия Зайцева ранение оказалось тяжелым. Была пробита правая рука, повреждена челюсть. Разрывная пуля разворотила верхнюю часть бедра, порвала мышцы и сухожилия. Через некоторое время нога посинела, рана загноилась, вздулась. Начиналась газовая гангрена.
Прибывший к раненому начальник партизанской медслужбы военврач 3-го ранга В. Д. Щеглов, осмотрев Зайцева, велел срочно отвезти его в партизанский лазарет, в деревню Шерстово, расположенную невдалеке на белорусской территории. Этот примитивный лазарет по предложению комиссара 3-й Калининской бригады Васильева был назван госпиталем.
Госпиталь звучит весомо. Партизаны, зная, что у них за спиной имеется госпиталь, не так боятся тяжелых ранений, — рассуждал комиссар Васильев. И он был прав: близость госпиталя приободряла людей, идущих в бой.
Зайцева увезли в этот госпиталь. Надежд на его спасение было мало. Кто-кто, а опытный врач Вадим Дмитриевич Щеглов знал, что газовая гангрена ведет, за редким исключением, к роковому исходу. Но он настойчиво боролся за исцеление отважного паренька, и смерть отступила.
Геннадий Зайцев за свой подвиг был отмечен тогда медалью «За отвагу».
Находясь в деревне Морозово, я время от времени посматривал на карту, туда, где синяя змейка реки Язницы подходила к точке с названием Лепешиха. Это была та самая деревня, где летом прошлого года полицаи обстреляли наших ребят и убили бойца Смирнова. Улучив момент, я спросил у Назарова разрешения сходить в Лепешиху, чтобы наказать полицаев. Со мной отправились одиннадцать человек. Вместе с нами шли и потерпевшие тогда ребята Павел Поповцев и Виктор Соколов. Им особенно не терпелось навестить те места. От нашей деревни Морозово до Лепешихи по прямой было не больше пятнадцати километров, но дорога туда оказалась на редкость тяжелой. День выдался дождливый. Мы шли по компасу напрямик сквозь сосновые леса, колючие ельники и густые заросли кустарников. Сильно вымокли. В одном месте залезли в такую вязкую хлябь, что едва выбрались оттуда. У Лепешихи пришлось перебраться через Язницу. Река неширокая, но с топкими, заросшими осокой берегами, где кисла рыжая, подернутая ряской вода. Мы по очереди залезали в трясину и с помощью взятых на берегу кольев осторожно переправлялись на противоположную сторону.
Когда подошли к деревне, уже стемнело. В избах тускло поблескивал свет керосиновых ламп и коптилок.
Мы решили действовать под видом невельских полицейских. Зашли к старосте и приказали позвать старшего полицая. Староста, невысокого роста толстяк, угодливо улыбнулся. Живые глазки его потонули на жирном розовом лице. Он тотчас отправился исполнять приказание. С ним пошли трое наших: Павел Чернышев, Дима Кантовский и Петя Зеленый. Возле одной избы староста попросил ребят обождать, а сам скрылся в темноте.
Через несколько минут в деревне поднялась стрельба, и тут мы поняли, что хитрость наша не удалась. Староста, как выяснилось, исполнял обязанности старшего полицейского. Он знал в округе всех полицаев в лицо, а поэтому, увидев незнакомцев, догадался, кто мы такие. Ему не стоило труда собрать часть своих людей. Они и открыли беспорядочную стрельбу с целью отпугнуть нас.
Но мы не растерялись. Заметив огоньки выстрелов, быстро зашли в тыл полицейским. В короткой схватке было убито четыре негодяя. Остальные, в том числе староста, сбежали.
Мы написали предателям устрашающую записку. Виктор Соколов приколол ее на видном месте.
— Пусть дрожат сволочи! — гневно проговорил он и добавил: — Я сейчас тоже одного ухлопал.