– Не это ищешь? – помахал телефоном перед моим носом Гоша.
– А ну отдай! – замахала руками я. Ох, как я не любила, когда мой телефон был в чужих руках. Однажды в пятом классе мой горячо-любимый одноклассник узнал мой пароль и влез в заметки. Так весь класс узнал, что я до сих пор пишу письма Деду Морозу. Смеху было! Я потом на всех новогодних концертах была… Нет, не снегурочкой – Дедом Морозом!
– Да без проблем, – и Гоша отдал мне телефон и пошёл садиться в машину. Так просто? Неужели, запас наглости исчерпан? Я наконец-то решилась посмотреть это несчастное время. С экрана телефона, вместо привычной фотографии пятилетней меня, попивающей колу на фоне скульптуры поросёнка Фунтика (как вы могли заметить, в этой фотографии я любила абсолютно всё), красовался умалишённый бабуин, скорчивший лицо в предсмертных судорогах. Ой, ошиблась, это фото Гоши. Хотя разница небольшая.
Я подняла глаза от экрана. В отражении переднего зеркала на меня смотрел Гоша, нагло улыбаясь.
Тут я поняла, что главной целью на эту поездку будет сохранить нервную систему. И испортить её кому-нибудь другому.
***
– Следующую! – сквозь звуки какого-то очередного кальянного репа послышался зычный голос Маринки. За окнами проносились зелёные берёзки, подсвеченные пока ещё утренним солнцем. Мы с подругой сидели за столом на диванчике, который должен был раскладываться в кровать, а спереди, у руля, сидели Гоша со Стёпой. Все вчетвером мы уже битый час ругались из-за того, чью музыку будем слушать. Что поделать, вкусы-то у всех разные. Я, например, терпеть не могу всякое…
Каждый сантиметр твоего тела,
Станет километрами между нами…
Видимо, моё лицо непроизвольно скорчилось, потому что Маринка прыснула от смеха и сочувственно посмотрела мне в глаза. Ну почему именно эта песня!?
– Боже, да кто вообще ещё слушает её? Переключите!
– Да? Как жаль, что это моя любимая песня, – без капли сожаления в голосе сказал Гоша и увеличил громкость. Стёпа закатил глаза на его выходку. Как только мы сели все вместе в машину он снова стал неразговорчив: лишь изредка отрывался от каких-то своих записей и переключал надоедливые песни Гоши, на что тот грозился «выкинуть его записульки в окно».
Боже, ну почему именно в человеке, с которым мне нужно провести ближайшие несколько недель бок о бок, собрались все самые раздражающие меня черты? Наглость, неуважение к другим, излишняя самоуверенность – так ещё и музыкальный вкус отвратительный! Откуда ты взялся, исчадие ада?
До боли знакомые и раздражающие строчки погружали в воспоминания всё сильнее, но из пучины грусти и ностальгии меня вырвало спасительный возглас Маринки о том, что мы подъехали к магазину с канцтоварами в каком-то маленьком городке, через который мы проезжали. Мы с ней быстро забежали и купили пачку цветных маркеров, бумагу, ручки и клей. Осталось последнее – место, где мы будем хранить письма.
– Извините, а у вас на складе какой-нибудь коробочки не найдётся? – мило протянула елейным голоском Маринка. – А мы вам конфетку дадим, хотите? – на что подруга вытащила из кармана горсть цветных леденцов.
– Девушка, у нас тут что, завод коробочный? Ну можно мозг включать перед тем, как звук издавать? – грузная женщина за кассой тяжело вздохнула, будто отвечала на этот вопрос уже тысячу раз за день, и оторвала взгляд от кроссворда. Маринка застыла с рукой полной горсти конфет, а в её глазах добродушие и участие сменилось уязвлённостью и непониманием, чем она так обидела эту женщину. Было в Маринке что-то такое наивное, местами даже детское, но обязательно честное и искреннее. Мне было жаль подругу. Из раза в раз она стремилась к свету, и каждый раз обжигалась, но упорно не оставляла своих попыток.
– Нет, никакого завода тут нет, только одна грубиянка, – развернувшись, я взяла Маринку под руку и намеревалась выйти отсюда, но подруга затормозила.
Я обернулась и увидела, что она вывалила на кассу кучку конфет, посмотрела женщине прямо в глаза и сама потащила меня к выходу.
– Маринка, ты зачем ей ещё и конфет оставила? Сами бы съели, – спросила я, как только мы вышли на залитый солнцем маленький дворик, окружавший магазин с облезшей вывеской. Где-то вдали деревьев играли дворовые дети и лаяли собаки.