Ади́ уронил свою спиральку на землю. Уронил и я. Спиральки-близнецы вновь закутались в камешковый образ.
— А где Миша?
— У него там кучка неприятностей образовалась. Маленькая кучка… нужно было идти.
— Совсем маленькая?., или…
— Да. Совсем. Ничего серьёзного. Да.
— Хм…
— Маэстро, мы с Мишей разложили из камешков твой гороскоп на ближайшие пару лет…
— И…?
— В нескольких неделях от этого времени тебя ожидает раскрытая дверца…
— Что это, Ади́? Что за дверца?
— Не знаю. Миша промолчал, а я такой дверцы никогда не видел. Что-то огромное, очень огромное…!
(Во мне последние полгода часто возникало некое Предощущение; оно нарастало, становилось сильнее, отчётливей… Значит — несколько недель. Ладно…)
Ади́ смотрел на небо…Тяжёлое небо, свинцовое, в потёках низких туч с провислыми лохматыми боками. Давно уже следовало быть дождю, но — дождя не было, и эта вспученная упруго-налитая задержка создавала стойкое ощущение дискомфорта.
— Ты не против дождя, Сева?
— Нет…Давно пора!
Ади́ внимательно огляделся вокруг, встал, подошёл к лежавшему метрах в четырёх обломку прессованного мрамора. Взял обломок в руки, поговорил с ним и, резко крикнув, опустил на землю сантиметрах в десяти-пятнадцати от прежнего (откуда взято было) места…Тут же, без всякого громового предупреждения, без первых редких капель — рухнул ливень.
Мы перебрались на автобусную остановку под ржавый козырёк остановочного навеса.
— Я бы не смог так быстро найти связку. Ты просто чудо, Ади́! Здорово получилось!
— Связок было несколько… Дождь держали. Кто-то держал дождь…
Дождь… Дождь бурлил вокруг остановки, перемешиваясь с холодным ветром — захлёстывался внутрь, плясал брызгами, грохотал тысячами барабанных палочек по жести навеса. Воздух стал сырым и плотным. Быстро стемнелось.
— Ты отсюда — на Арал?
— Да. Сыновья ждут.
— Мне Петушок рассказывал, как твои сыновья гонялись за ним, пытаясь накормить какой-то гадостью.
Ади́ улыбнулся:
— Национальное кушанье….Но Петушок и угощатёлей и кушанье забросал песком. Так что — всё обошлось.
Он перетянул к коленям висевшую на плече холщовую сумчонку и, покопавшись, достал круглый ароматный хлеб, мешочек с какими-то сушёными ягодами и старинную овальную флягу с водой. Расстелил на скамейке тряпицу. Пригласил к ужину.
Мы поели. Пока Ади́ убирал остатки трапезы в сумку, я поудобней приёрзался, закрыл глаза и на меня накатила лёгкая дождливая дрёма.
— Маэстро…
— А?
— Там… У той дверцы вокруг тебя было много людей, некрепко, но явно соединённых с тобой людей… Это — опасность. Дверца откроется только для тебя.
— Я вообще не смогу никого туда провести?
— Не знаю… Во всяком случае — войти тебе лучше одному, иначе — опасность.
— Дверца… дверца… Что же это за дверца…? А?
— Судя по всему — Сокровенная Дверца…
— Сокровенная для меня?
— Для всякого…
Помолчали. Дождь усилился. Усилился ветер. Барабанные палочки больше не стучали по навесу, — они сплелись в один сплошной гул.
— Послушай, Ади́, а как ты встретился с Мишей? Как вы познакомились?
Тот поднял брови, удивился:
— А зачем тебе? Так важно?..
— Кто его знает… Нравится. Интересно. Я ко всем пристаю с этим вопросом. Кто не против рассказать — рассказывает, кто против — я не настаиваю…
— Здесь нет никакого секрета, но рассказывать — не люблю, не умею. Да и давно было: почти семьдесят лет… — Ади́ задумался. Встал, отложил сумку в сторону. — Я покажу тебе. Так будет лучше, понятнее.
Мы стали друг напротив друга, соединили руки — ладонь к ладони — и я увидел… (даже — нет, не увидел: перенёсся в туда…)
Пустыня… Горячий песок… Безветрие… Яркое размыто-слепящее солнце…
По песку идёт мальчик. Он полусогнут в ходьбе, он то и дело спотыкается, падает…; почти не смотрит, куда идёт.
Сколько лет мальчику — не угадывается. Может — семь, может — восемь, а может и десять-двенадцать. Очень измождён…, черты лица обмялись — понять трудно…
Ощущается (расплывчато, бессвязно) происходящее с этим ребёнком: беда… большая беда… он уходит от беды, бежит от неё… несколько дней в пустыне… плохо понимает — зачем…? куда…?., невероятно — до крика! — хочется пить… он едва отдаёт отчёт, что — передвигается, идёт…
Склон бархана. Мальчик падает на спину. Рядом — застывшая, много-оттенково-изумрудной расцветки, ящерица. Она медленно подбегает к лежащему, смотрит на него внимательно, даже как-то сурово… Забирается на грудь. Ребёнок делает слабую попытку согнать с себя рептилию; руки плохо слушаются…, почти не поднимаются…