— Миша…
— Ты хочешь отодвинуть лавину ударов…Поздно.
— Я надеялся на Море…
— При чём тут Море? Ты ведь уже два месяца (два месяца, маэстро!) не видишь над собой прежней угрозы. Её здесь нет.
— Да. Её нет… Не понимаю!
— Не видишь, и — блаженствуешь. Как тут понять! Да… А всё очевидно, просто: молотка нет над головой потому, что он опустился н а голову! Удар прошёл.
— Но я не чувствую удара… Да меня бы тут же смяло, изувечило бы!
— То, что прошло, — замерло на волоске от твоей судьбы… на крохотулечном… на капелюшечном…
— Ты это серьёзно?
— А ты что — не ощущаешь беды?..
— Ощущаю… Но — далеко… Ты-то что посоветуешь?
— …Пока только одно: отложи своё возвращение домой, а там, глядишь, что-нибудь придумается… Прошедший удар, при всех своих причиндалах, ждёт тебя именно в Туле. Отложи, отодвинь возвращение.
— Отложить… На сколько?…Неделя?…Месяц?
— Лет восемь-десять.
— Чего?.. Ты сбрендил? Это невозможно! нет.
— Право, отложи. Отправляйся со мной к Лину, он давно тебя ждёт-кручинится. Восемь лет — не восемьдесят.
— Нет, Миша. Мне нужно… необходимо вернуться. Как так — всех и всё бросить!..Нет. Вернусь.
Мы помолчали. Знобкий, но лёгкий ветерок крепчал, превращаясь в пронизывающий сквозняк. Море же по-прежнему: спокойное… загустело-благостное…
— Тогда — готовься. — Миша повернулся ко мне, — посмотрел внимательно, напряжённо. Во взгляде его угадывалась странная неразделимая смесь грусти и одобрения… — Готовься, Сева. Здорово тебя шарахнет — и дух, и разум, и тело… — прокорёжит всё. Смятение… отчаяние… болезни опустошения… — лавиной, чередой лавин, потопом! Готовься.
— А ты ведь согласен, Миша, с моим решением вернуться… Да? Я же вижу!
Он улыбнулся:
— Согласен. Всем собою согласен, кроме — сердца; мне жалко тебя, очень-очень жалко, солнышко моё… Но единственный, по-настоящему верный, способ избавиться от созревшего лиха — пережить его. Если, конечно, переживёшь…
— Ну, хоть что-то утешительное сказал! Появиться-то — появишься?
— Глупенький, ещё бы! Мы часто будем видеться. Да и ходить — вместе…
— Ты о чём?
— Не понимаешь?…Тебе трудно будет — почти невозможно — попасть куда-нибудь без поводыря. Так-то…
— Вот как…
— Многое потеряется. Переживёшь — начнёт возвращаться, понемножку…Многое накренится и переломается, да — авось! — переможется… перетерпится.
Во мне нарастал многогорлый схват дурноты, слабости. Стало тоскливо, очень тоскливо.
— Вот как…
Миша резко сел, развернулся ко мне всем телом:
— Эй, брось! Главное-то останется, — оно из жизни в жизнь с тобой кочует: ты — поэт, ты — на ПУТИ. Это никакой удар не промнёт! Помрёшь — за тобой последует!
Миша размахнулся и хлёстко хлопнул меня ладонью по голому пузу. Я вскочил.
— Охренел, Петрович! Больно же! А если за́ ноги — и в Турцию?!!
— Поплыли!
— Неохота.
— Пошли, пошли! Ну пожалуйста!
— Э-эх…
— Имей в виду: теперь тебе долго не доведётся всласть поплескаться. Имеешь в виду?
— Это почему?
— А потому. Скоро в твоём теле мало что здорового останется; не то что — по горам бегать, по лесам прыгать…, а из кресла в кресло — будут такие дни — с трудом переберёшься.
— Тьфу на тебя.
— Поплыли, дружок. Море хорошим гостям всегда радо.
— Ладно. Может, там хоть уймёшься всякие пакости прорицать.
— Ага. Уймусь.
…Плыли мы долго, быстро. Уплескали от берега километров на пять-шесть; разлеглись на воде, ручки-ножки разбросав, расслабившись. Легонько покачивало.
Не видать было ни берегов, ни прибрежных огней. Только — тёмно-синие — море и небо. Звёзды…
Море ощущалось, как огромный доверчивый ребёнок, добродушный, умиротворённый. Вернулся покой. Вернулось молчание.
…Шёпот… шёпот… шёпот… Отовсюду, повсюду, везде: шёпот… шёпот… шёпот… Море говорило с нами, обращалось к нам, присоединялось к говорливой многонаполненности нашего молчания.
Пространство-шар… Из нас… вокруг-помимо нас… во всём… изо всего… — проступила Сверкающая Нить. Она проступила сердцевиной шара, и была настолько насыщенной, настолько пронзительной в насыщенности своей, что не позволяла шару иметь сферического оконтурья, превращая пространство — в ПРОСТРАНСТВО (в зародыш, распирающий сомкнутый монолит скорлупы).
Море распахнулось. Мы с Мишей пошли не то что бы по дну или по нижним водам, — а по безличинной сущности-изнанке Моря; скользили — радостно, аж дух захватывало! — по его изнанке.