Отсюда открывались тропиночки… Куда угодно! Можно было зашагнуть в любое время, в любой бытийный слой… Во что угодно! Можно было принять любой облик, любое сознание (не теряя ничего своего, будучи собой, но собой — любым)… Я сразу это понял. И вслед за тем — сразу — пришло ощущение званости: нас приглашали.
Я потянулся к приглашению… Но Миша — раскинув напряжённые, дрогнувшие чуть, ладони — опоясал нас облачком, и облачко вынесло — и меня и его — обратно, в синее ночное Море.
— Твоё движение, если бы оно оформилось — начало большой работы, — шепнул мне Черноярцев. — Не сейчас. Сева… Потом… потом…
Мы поплыли к берегу. Подплывая, я разглядел возле места, где мы оставили одежду, тонкую женскую фигурку. Женщина махала нам рукой.
Вылезли. Я с любопытством уставился на ночную гостью. Ошеломляющие, восхитительные глаза! Да и вообще — красавица. То, что она уже не слишком молода, можно было понять только по густой седине в её короткой, но пышной гриве, по лёгкой про́ливи едва заметных тонких морщинок…
Миша познакомил нас. Женщину звали Натой (Натальей), по национальности — якутка. Черноярцев называл её северной принцессой. Она нас что бы искала, а так — взяла и нашла…И очень-очень, обрадовалась этому!
— Ну ладно, детвора, вы тут знакомьтесь, а я… — Миша фыркнул и снова полез в воду.
Мы с Натой с удобством расположились на одеяле. Распаковали свёрток с едой. Миша же между тем резвился как тюлень: выныривал, заныривал (оставаясь минут по пять по шесть под водой) и уходил всё дальше в Море.
— Вот неугомонный старикашка! Всех рыб распугает…
— Он ребёнок, — Ната смеялась; у неё был очень мелодичный, на удивление открытый смех. — Он всегда-всегда ребёнок, даже когда плохо или одиноко.
— Ты давно его знаешь?
— С детства. Он был знаком ещё с моими родителями… и с родителями родителей.
Миша — в резвости и кувырканиях — скрылся за горизонтом. Море тихонько раскачивалось. За нашими спинами шумела — легко, беспечально — листва высокого кустарника.
Я развёл в ямке костёр из плавника, поставил котелок с водой.
Мы с Натой сидели, рядышком, у прозрачно пылающего костра; смотрели в море… в огонь… беседовали.
Выяснилось, что она приехала сюда вытаскивать подругу своей дочери из нехорошей и смутной истории: девочка угодила-увязла в секту: секту потаённую, малоприметную, но — активную, жёсткую.
— Их там используют, как сырьё, — с гневной брезгливостью говорила Ната; глаза её становились белыми, с серебристыми барашками…, — как энергетическое сырьё! Маньяки… Гадость какая!.. Девочку лечить придётся…
— А может — ничего страшного?.. Что за секта-то? Может, просто: заурядная гипноповязка; деньги, секс, рабочая сила..? Там глубокие повреждения редки, привести в себя легко.
— Нет. — Ната придвинулась к костру, глубоко вдохнула дым. — Это шаманы-самоучки. Далеко залезли. Запутались. Теперь им нужно много летучей крови, молодой, здоровой…
Ната с хрустом сжала кулак, и из костра шарахнул огромный язык пламени; шарахнул с такой силой, что опрокинул котелок с чаем на камни.
— Ой… — глаза её сразу стали испуганными и виноватыми. — Прости, Сева. Я сейчас схожу за водой!
— Да сиди ты, есть вода. Вон две бутыли о полутора литрах. — (Шаманам-самоучкам, — подумал я, — теперь даже дурак не позавидует…) — Слушай, Нат, давай лучше я за девочкой схожу? А то ещё набедокуришь… Оглоедов приструнить надо, конечно, но не в порошок же, не в пыль их стирать!..
— Нет. Спасибо. Я сама. — Котелок снова стоял на огне, а северная принцесса успокоилась, затишилась. — Я не буду бедокурить…но точку в этих гадостях поставлю.
— Ты её не слушай, маэстро, — Миша появился откуда-то из-за спины, со стороны обрыва, — обязательно набедокурит. Чихнуть не успеешь!
…А чаепитие между тем вышло славное, душевное. У Наты оказался целый пакет с пирожными и — …дудочка. Она так славно играла!
Девочка оказалась и впрямь довольно измотанной, полувменяемой. Нам с Натой потребовался целый день для истряса всей хмури и пакости. Когда мы соединяли — втроём — круг, я увидел всё, что с девчушкой и ей подобными вытворяли (там действительно бесчинствовали весьма разъевшиеся вампиры, но — вампиры-марионетки. Да! никто из алчущих быть сильным за счёт насилия и агрессии не минует участи раба! Худшего из рабов…), а заодно разглядел, что Ната так-таки и набедокурила. («…Не слушай её, маэстро…» Хм.)
…Когда маэстро и принцесса гуляли в горах, маэстро спросил:
— Что же ты, а?.. Разве так можно?
— Ох, Севочка, не трави душу… Не сдержалась! Миша теперь, когда появится, знаешь как задаст!