…Внезапно болтовня стихла. Треснул уголёк. Весельчаки-студенты замерли, застыли, как внезапно выключенные куклы-автоматы.
— Маэстро, плесни-ка мне чайку… горячего чайку…
— И давно ты здесь, Петрович? — Я налил ему кружку и вытянул через ограду ещё одно пластиковое кресло. Миша сел.
— Да минут пять… — он хлебнул чая….опять хлебнул…, ухватил из кулька конфету… — Принеси, пожалуйста, ещё три кресла.
— Зачем?
— Для них. Небось всю ночь шлындрают.
Я принёс ещё три кресла. Подложил дров в мангал.
Черноярцев — мягко взяв за плечи — усадил студентов, аккуратно сложив руки их на коленях (во время данной процедуры мои суматошные гости даже не шелохнулись). Сел в кресло и сам. Закрыл глаза.
— Маэстро, расскажи им сказку…
— Да какую там сказку… Смутно мне, Миша, тяжело… Каждый день тяжело…
— Знаю. Ты захлебнулся своим бедованием и — гаснешь… Так ведь и совсем погаснуть можно!
— А может-уже…?
— Нет ещё… Когда будет «уже» я сам вырою тебе могилку и украшу колокольчиками. Ты — на ПУТИ!..или совсем его не чувствуешь?…оглох?…ослеп?…а?
— Чувствую…, но — за дальней далью… сквозь дымку… Что-то мешает мне…
— Расскажи им сказку, маэстро. Этим детям нужно помочь. Ты — придумаешь сказку, а я — их туда отправлю. Давай!
— Могу ошибиться, Миша, — построить не тот домик, который им сейчас нужен…Да и с чего ты взял, что не вытрясется всё через день-два, сохранится? В суете они, в беспросветной суете…
— А я постараюсь. Пока ты будешь рассказывать — они проживут всю свою жизнь, но — там, в твоём рассказе; во всём, — и что там будет, и что возникнет как возможность быть.
Из Мишиных рук колыхнулось покрывало; покрывало еле приметной глазу синей лучистой энергии. Оно накрыло всех троих… обвеяло целиком… запеленало…
Я вгляделся в застывшие глаза, — зашагивая внутрь, отыскивая щёлочку-начало…
— Ну что? — Миша стянул кончики лучистой синевы, — связывая, сплетая их между ладонями. — Пора.
— Раз уж мне придумывать сказку, то будь любезен дать хотя бы начало… Я не вижу щёлочек. Никак не вижу…
— Ну ты уж совсем, маэстро! Прямо на ходу разваливаешься, прямо рассыпаешься… Это же очевидно: последнее, что они воспринимали перед отключением как подлинность бытия — огонь. Сделай проводником огонь.
— Хорошо…
(Потом — утром — я записал сказку, и теперь решил приложить её к этой книге…Не всю, конечно, — фрагменты…)
ИЗ ОСЕННИХ ЗАПИСОК ЕЖА
(фрагменты)
(На поляне, в открытом каменном очаге, горел яркий осенний костёр. Воздух был тёплый, густой, почти летний…
— В мою чашку упал берёзовый лист…
— И в мою тоже…
— А вот ещё один!..
— И у меня…
Поднялся ветер, и огонь, почувствовав восхищение, поддержку, — полыхнул до самого неба, пролизнув в его черноте крохотное прозрачное пятнышко…)
…Может давно, а может и совсем недавно, между корнями старой приветливой ели жил зверёк по имени У.
Зверьку очень нравилось бродить по белу свету. Он рано-рано вставал, умывался и отправлялся на все четыре стороны; каждая сторона встречала его по-разному: то — насмешливо, а то — восторженно, то — радостно, а то — угрюмо. Но везде, где бы он ни появился, любопытство и удивление не покидали маленького бродяжку.
«У-У-У-У…» — говорил зверёк иной раз. А иной раз говорил: «У-У-У-У!!!» И ещё: «ъуу». И ещё: «У-Уу-у-у…!». Одним словом: он просто-таки обожал у-укать.
Случалось, У делал передышку, — не путешествовал. В такие дни он обычно валялся на травке (разбросав как попало лениво обмякшие уши) или напропалую чаёвничал со своим другом, домоседливым ежом-литератором (редко когда забредавшим дальше дикого малинника, что за Большим Оврагом). Они подолгу и неторопливо беседовали за чашечкой чая; беседовали вдумчиво, беседовали хорошо. Но больше всего ёжику нравилось не говорить, а — слушать…
«…Однажды, шагаючи по незнакомым ночным местам, У вынужден был остановиться по причине полнейшей и густейшей темноты. Не иначе как собирался дождь: тяжёлые, толстые, похожие на кокетливые коряги тупи плотно закрыли собой и луну и звёзды. Ниоткуда не проникало даже лучика.
Плюхнувшись на оказавшуюся поблизости мягкую кочку, У, прислушался…