— Угу…
— Вот я и говорю… — медведь выволок из-под стола бочку с соком, и, нацедив по края разлапистую кружку — придвинул её зверьку. — Вот и говорю: мы все — то и дело! — оказываемся в огромной бессветной прихожей. О её огромности мы можем судить только на ощупь — ощупью своих ощущений…если мы, конечно, готовы к этому… И там, из темноты — множество коридоров… коридорчиков… переходов… закоулков… Множество всяческих ответвлений… перепутий… гулких неясных этажей… Нужно замирательно прислушаться, выявив и поняв много — расцветье-многозвучание темноты, и тогда: направление, желанное нашему сердцу, само — чудесным весенним цветком — полыхнёт в глазах и ладонях…! У-ух!..Ну, а если мы не готовы, то — ничего не понимая — начинаем метаться, блуждая и мельтеша; мы становимся добычей коридорных закоулков… и, даже выйдя на яркий солнечный свет, — продолжаем барахтаться в тёмном мешке, зачастую сами о том не догадываясь…!
Медведь замер. И зверёк замер. Замерли даже блюдца с мёдом, глядючи обалдело и неподвижно на своих кушателей.
Медведь вздохнул:
— Вот…
— …Я, конечно, прошу прощения, — стеснительно сказал У, — но я ни фигушеньки не понял…
— Совсем, что ли? — оторопел медведь.
— Отчасти… — уклончиво, но печально подтвердил У.
Разлили по второй порции мёда. Подкрепились. Медведь задумался».
— Враки и бредятина! — заявила тётушка ежа, женщина серьёзная и хозяйственная.
— Ну… не скажите, не скажите… Есть здесь что-то… Что-то есть, да… — покряхтывал из угла дедушка.
— Ну давай, давай, читай дальше! — галдело молодое поколение…Но наступало время сна, и ёж, улыбаясь, запирал свои записи в сундук, натягивал до самого носа одеяло, и-засыпал…
«… С запрокинутой вверх мордашкой, неподвижный, наблюдал У за бесшумным, невероятно красивым полётом Золотого Дракона.
О! он был золотой-золотой!..Даже валенки на его лапах отливали золотом… И серый шерстяной платок — развеваясь над заснеженным поднебесьем — всё больше и больше становился похож на невесомую золотистую колыбель, в которой (и это — правда!) рождаются звёзды…»
(Угли костра — разламываясь и сжимаясь маленькими пульсирующими вишнями — всё укрывищнее и глубже запутывались в вуаль пепла. Наполовину опустевшие вазочки с сухариками и вареньем рассеянно перебрасывались бликам — далёкими… ускользающими… — с неторопливой, нисходящей узорно и плавно осенней листвой… Подрагивал остывший чай…
Костёр угасал. Ёжик и зверёк придвинулись ближе друг к другу — замирательно… ласково…, — близко всматриваясь в слабеющее сонное пламя… Как можно ближе друг к другу…)
«…ОНО медленно, тяжеловато и неуклюже плескалось в дальнем озёрном заливчике, там, где камыши… камыши… камыши…, там, где висящий на тонких осторожных нитях туман был приветлив и мягок…
…Иногда на камыши наскакивал ветерок, слегка раскачивая их, слегка тревожа. Синели низкие тучи. Зеленели высокие травы. Беспокойные трескучие стрекозы (синие и зелёные) мельтешили — во все стороны, — все стороны лаская искрами животов. Моросил неохотный полусонный дождик.
…ОНО перевернулось на спину (тяжеловато и неуклюже…), закашлялось, зябко повело плечами…
«Вот: озеро… озеро… озеро… Именно здесь, — то тут, то там: чужие… родные…и всякие… кто-нибудь ещё…именно здесь… Где?…Озеро… озеро… Какой редкий и вялый дождик, будто его и нет вовсе… Родные… Это круги на поверхности озера… Дождик… Где? Где вы?..
Всяк кому не лень… Всюду… Озеро… Какой редкий и вялый дождик… Ну надо же…»
Натужно подгребая задними лапами, ОНО стало затискиваться в камыши: булькало, кряхтело, но старалось быть аккуратным, чтобы не повредить, не покорёжить удивлённых таким соседством зарослей, медленно продвигалось. Затихло.
…Над озером, как над лицом — зеркало, — опрокинулся гром.
…И пришло — покоем, прятальным сном — утишливое забытьё…
…И пришёл Дождь: ливневый, кромешный…
(…Но раздало-растеряло ОНО все чешуйки. Но, сквозь голое тело, — в сон его проник, просочился Дождь…)
— Привет, — сказал Дождь.
— Уходи… — сказало ОНО.
— Привет! — сказал Дождь. — Ты здесь, в камышах… Зачем ты здесь? мне это печально.
— Мне хорошо, — сказало ОНО. -…Мне сейчас хорошо…
в камышах… Уходи! Для чего ты беспокоишь меня?