И было им вместе уютно-уютно.
И было им немножечко грустно…
Жёлудь встрепенулся. Жёлудь приподнял укрывавшую его травинку и осмотрелся вокруг… Становилось всё более и более сыро; совсем сыро. Сверкали молнии. Отовсюду шумело и грохотало. Отовсюду темнело; и темнота — шагая размашисто, шагая уверенно — уклонялась от всяческих попыток высветлить её, гасила длинными зыбкими руками все огоньки и блики.
О НЁМ
Жёлудь вежливо осведомился о происходящем у лежащей рядом Сухой Ветки и узнал: надвигается большущий повсеместный потоп; всё будет перевёрнуто и раздавлено, всё будет сметено и забыто. (Как вам это?..)
Жёлудю это не понравилось и очень огорчило: как же так?! всё-всё…
(Заплакал… стряхнул слёзы… нахмурился, решительно сверкнув маленькими глазёнками…)! (…Но это — потом… потом…, но — непременно!)
Он стал затискиваться-зарываться в землю, уходя как можно глубже, затрамбовывая-закрывая за собой следы прохожденья. Он вжался в переплетения корней… уцепился покрепче… зажмурился…
…И заснул.
…И пришла Большая Вода, — переворачивая и давя, сметая и предавая забвению…
…И ушла Большая Вода. Ушла не вовсе, но надолго, но далеко…
Жёлудь проснулся.
Он вздохнул глубоко, стряхивая с себя синяки, ссадины, кошмары. Он расправил плечи, бережно, но настойчиво раздвигая всё, что мешало ему, и — упираясь крошечными, но сильными корнями в размокшую землю — возрос.
Как зачарованные смотрели все, кто мог и хотел смотреть, на появившийся посреди болотистой пустыни молодой ДУБОК…
Он рос. Он поднимался ввысь с невероятной, стремительной быстротой, никого не задевая локтем, никого не устрашая. Он рос-возносился, наливаясь упругой звенящей силой, весь в сполохах красоты, весь в шелесте неувядающих зелёных листьев.
…И рос вместе с ним (укрепившись на самой сильной и прочной ветви) — будто бы игрушечный, но самый что ни на есть настоящий — ДОМИК.
ДУБ вырос, спокойной нерушимо слив свои корни с землёй, соприкасаясь тёплыми изумрудными губами с небесным сводом.
…Но пришло Бремя, и вновь — предваряясь сыростью и темнотой, мол-молниями и страхом — пришла Большая Вода…Иудивилась…
Нечего было крушить, нечего было переворачивать, сметать, предавать забвению: всё-всё-всё, всё сущее, всё, что только имело причины опасаться и трепетать, — собралось в ДОМИКЕ, стоящем на одной из ветвей прекрасного, сильного, пронзительно высокого ДУБА.
(Всё-всё-всё!)
…Внутри ДОМИКА ярко горел очаг, — согревая, наполняя все — даже самые робкие — сердца ликующим светом. Там было уютно; настолько уютно, что каждый мог, оставаясь с самим собой, — оставаться со всеми вместе, неразделимо. Там было весело; так весело, что всё происходящее внизу казалось смешным и нелепым наваждением, зряшным мороком. Кто-то — отплясывал, кто-то — крепко обхватив цветастую блескучую чашку — лакомился душистым чаем, кто-то — найдя собеседника, которого искал всю свою жизнь — говорил и говорил… слушал и слушал…
Ни пошевельнуть ДУБ, ни добраться (хотя бы!..) до самых нижних его ветвей Большая Вода так и не смогла.
Она побурлила вокруг могучего дерева, — то обмывая, то пачкая его ствол… вздыбила несколько удивлённых волн… немножечко потрясла — топоча — земную твердь… и (кажется, улыбнувшись…)ушла. Ушла навсегда.
ПАРК
…Тихонько треснула, а треснув — упала сухая ветка… Трепетнулся лёгкий ветерок…
Я посмотрел наверх: небо высветлилось, посвежело; от утренних звёзд, отливавших бледным голубоватым серебром, доносилось ощущение улыбки… скользящих флейтовых нот… И было уютно от этого, и было от этого хорошо, спокойно.
Миша, покряхтывая и что-то бормоча, выбрался из кресла; направился к столику с термосом, на ходу оборачиваясь и поглядывая ласково на спящих с открытыми глазами студентов.
— Миша, что теперь?..
— Да ничего. Сейчас отправлю их домой, — пусть поваляются в постельках… до вечера. Ну, а с вечера у них начнётся совсем другое житьё-бытьё.
— Какое — «другое»?
— В них потеплеет, понимаешь? Они больше не смогут жить с оледеневшими угольками в сердце. Они будут отогреваться, — понемножечку, но всё больше и больше; отогреваться и — согревать других, тех, кто рядом. Главное было — расшевелить.
— Полагаешь, я угадал со сказкой?..
— Похоже, что так.
Миша налил себе чайку, сделал несколько малых глотков, поставил чашку, и — резко развернувшись — хлопнул в ладоши.
— По домам, малыши! По домам! Доброго пути!