— Как…?
— Если ты согласишься, то (после смерти; думается, через три-четыре дня…) её душа сблизится с твоей. Ты забеременеешь. У тебя родится дочь.
Я растерянно поглядывала то на Мишу, то на собаку. Они — оба — внимательно, с ожиданием смотрели на меня.
— Но… но как я забеременею? У меня нет мужчины… И не было никогда, ты же знаешь!
— Ерунда! Зачем здесь мужчина? Вот выдумали! Никаких мужчин природе не нужно, ты прекрасно забеременеешь без этого вздора!
— Ну, а что мне надо делать?..
— Так ты согласна?
Собака смотрела на меня с терпеливой ожидательной грустью. С надеждой… «ГОСПОДИ, — подумала я, — да если это только возможно — разве я не соглашусь? Да, согласна! Сто раз-да!!!»
Собака высвободилась из моих рук, лизнула щёку. Глаза её светились. Миша подошёл к нам вплотную и присел на корточки.
— Вот и всё. Так-то…
— Всё…?
— Да. Ты — согласилась, она — услышала. Теперь подосвиданькайся с ней, да — отпусти. Отпусти… Пора…
Миша, широко раскинув руки, обнял нас.
— Скоро у тебя, малышка, будет дочь. У малышки будет малышка, золотоглавая и со светлым сердцем. Да…»
(- Вот и всё, — Ната поднялась с обломка кварца, расправила куртку, потянулась, широко распахивая ноздри встречь свежему ветерку. — Идём собирать ежевику!
Мы направились вниз по серпантину. Метрах в ста были отменные ежевичные заросли, непролазные.
— Сколько лет этой истории, Нат?
— Двадцать, Сева. Столько же, сколько и моей дочери, только с разницей в девять месяцев…
— Давно… Ну и почему мы вдвоём ягоды собираем? где она?
— О! Далеко-далеко, но — рядом, совсем рядом. Скоро увидишь её, она тебе понравится, обязательно понравится, — светлая у меня доченька, хорошая.
— Да я, вообще-то, женат… — нога больно проехалась по острому камушку, вот я и буркнул невпопад какой-то вздор.
Нату так заколотило в смехе, что она чуть не охнулась с откоса в многоягодное колючее кишение ежевики.
— Эй, принцесса, осторожней! Давай руку!)
Вот, собственно…
Разве что — ещё одна Мишина песенка:
((на отдельном листе))
Эпилог
Шёл снег. Он беспечально и незаметно ложился на лапы высоких елей, на исхудалые строгие зонтики сухих трав, на истоптанную — в мелких ворсинках хвороста — прогалину прикостровья….
Мы с Мишей долго сидели у огня. Молча. Среди огромных, распрямивших спину деревьев, среди ровных плотных и непрозрачных лоскутков неба над нашими головами — молчалось легко и просто… молчалось раздольно, многоречиво…
Нигде, как только зимой, у костра, — чай не бывает ближе… загадочнее… откровенней… Терпкий душистый излом аромата, соединяющий обоняние с мечтой… приближающий мечту к Дороге, на обочине которой ты остановился и развёл костёр…Оскользь иззябших пальцев по горячей гладкой эмали жестяной кружки… проседающий — синий-синий — пар тишины над крохотным кипятковым озерком…
…В нас с Мишей желание испить чаю проявилось одновременно, без какой бы то ни было взаимной оговорённости или упрежденья. Я встал, и взяв котелок — отправился к недалёкому (метрах в двухстах) тонкоструйному, в обмерзи — теплящемуся едва, родничку. Пока с трогательной, колокольцево-грохотной неспешностью вода укладывалась в котелок, — меня потянуло что-нибудь написать на просторном и чистом снежном листе…Я поднял лежащую рядом коротенькую веточку и стал аккуратно вдавливать штрихи и окружья в груды сверкающих снежинок… Штрихи и окружья соединились в слова: «МЕНЬШЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ ВЕРЯТ ИМЕННО В ТО, ВО ЧТО БОЛЬШЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ ХОТЕЛИ БЫ ВЕРИТЬ»…
И, ухватив наполненный доверху котелок за дужку, я тихонько побрёл по сугробам, стараясь несомое не расплескать… Я тихонько побрёл, размышляя о только что (неизвестно к чему…) написанном…