Въ Одессѣ у вокзала меня ждала тюремная карета съ рѣшетками на окнахъ. Сперва меня помѣстили въ спеціальной тюрьмѣ для политическихъ преступниковъ, въ такъ называемой Башнѣ № 5, которую охраняли жандармы. При осмотрѣ моихъ вещей вдругъ выпали на полъ спрятанныя мною ножницы. Увидѣвъ ихъ, смотритель — бывшій жандармъ — съ удивленіемъ воскликнулъ:
— Вотъ какіе порядки въ Петербургѣ: позволяютъ заключенному имѣть при себѣ ножницы!
Онъ предположилъ, что я ихъ открыто сохранялъ среди своихъ вещей, а я, конечно, не счелъ нужнымъ разувѣрить его въ этомъ.
Тюрьма эта нѣсколько напоминала Петропавловскую крѣпость: такія же большія, но очень темныя камеры, такая же сносная пища, сухое, офиціальное обращеніе жандармовъ и полнѣйшая кругомъ тишина. Желая подчеркнуть условія выдачи меня изъ Германіи, я тотчасъ же при пріемѣ выразилъ удивленіе, почему меня привезли въ спеціальную для политическихъ преступниковъ тюрьму. Вслѣдствіе ли этого протеста, а вѣроятнѣе въ виду предписанія изъ Петербурга, меня дня черезъ два перевели въ тюремный замокъ.
Это было вечеромъ. Я вѣроятно никогда не забуду его. Меня ввели въ камеру, и когда за мной затворили дверь, я не могъ сперва ничего разсмотрѣть: камера не освѣщалась, и лишь слабый свѣтъ проходилъ отъ лампы, висѣвшей снаружи, черезъ маленькое окошечко, продѣланное въ дверяхъ. Привыкнувъ къ полутьмѣ, я сталъ осматривать свое новое помѣщеніе: камера имѣла совершенно круглую форму; въ ней не было ни койки, ни стола и стула, на полу лежало немного соломы, стояла «параша», деревянный бакъ съ водой, и только. Я былъ чрезвычайно удивленъ и подумалъ, что это какое-нибудь недоразумѣніе. Подошедши къ двери, я увидѣлъ сквозь окошечко, что около нея стоятъ двое часовыхъ съ ружьями, тутъ же на скамьѣ сидѣли полицейскій и жандармъ. Я былъ уже въ нѣсколькихъ тюрьмахъ, но подобной обстановки нигдѣ еще не видалъ.
— Послушайте, гдѣ же койка, постель? — спросилъ я, — высунувъ голову въ окошечко.
— Не знаю! — отвѣтилъ сурово жандармъ.
— Такъ позовите смотрителя!
Онъ не двинулся съ мѣста. Спустя нѣкоторое время — пришелъ помощникъ смотрителя.
— Что это означаетъ? — спросилъ я его, указывая на обстановку камеры.
— Я ничего не знаю. — отвѣтилъ онъ, — такъ приказано; обратитесь къ товарищу прокурора, который завѣдуетъ тюрьмой. Онъ завтра здѣсь будетъ.
Послѣ его ухода, я почувствовалъ себя въ самомъ скверномъ состояніи. Даже прохаживаться по этой камерѣ, имѣвшей нелѣпую форму, мнѣ сперва казалось неудобнымъ. «Что дѣлать? что предпринять, если не измѣнятъ этого режима?» раздумывалъ я, сидя на полу съ понуренной головой. Усталость, однако, взяла свое: я легъ, не раздѣваясь, на соломѣ. Но только сталъ я засыпать, какъ услышалъ, что около меня завозились мыши: онѣ забирались въ солому и шуршали ею. Я вскакиваю съ пола и начинаю быстро ходить по камерѣ. Запахъ въ ней отвратительный, прямо удушающій — кромѣ параши, онъ производился еще моими четырьмя стражами, которые помѣщались въ крошечномъ коридорчикѣ, примыкавшемъ къ моей камерѣ. Я думалъ освѣжить воздухъ, но это оказалось совершенно невозможнымъ, такъ какъ окно приходилось подъ самымъ потолкомъ, и въ немъ не было ни форточки, ни вентилятора.
Съ нетерпѣніемъ сталъ я ожидать наступленія утра, разсчитывая погулять по двору. Томительно медленно шло время. Я снова ложился и снова изъ-за возни мышей вскакивалъ на ноги. Вотъ, наконецъ, забрежжило, наступило утро.
— Ведите на прогулку, — обращаюсь къ жандарму, спеціально у моей только камеры исполнявшему роль ключника.
— Не приказано'! — отвѣчаетъ онъ суровымъ тономъ.
Около полудня явился товарищъ прокурора. Я указалъ ему на всѣ неудобства моего режима; но онъ заявилъ, что не можетъ измѣнить его.
— Какой, скажите, вредъ произойдетъ отъ того, что мнѣ дадутъ койку? — спросилъ я его.
— Вы подставите ее къ окну и вылѣзете въ него, — былъ его отвѣтъ.
— Но посудите, вѣдь меня стерегутъ четыре вооруженныхъ человѣка. Къ тому же, даже и при посредствѣ койки нельзя добраться до окна съ рѣшетками, до того оно высоко. Но, допустивши такое невѣроятное предположеніе, что я взобрался бы на него, не будучи никѣмъ замѣченнымъ, — все же я очутился бы только на окнѣ четвертаго этажа, подъ которымъ расхаживаетъ часовой. Затѣмъ мнѣ нужно было бы выбраться изъ двора, окруженнаго высокой каменной стѣной, позади которой также имѣются часовые. Согласитесь, — убѣждалъ я его, — что невозможно убѣжать отсюда.