Въ новой камерѣ я помѣстился рядомъ съ Стефановичемъ, на краю наръ у наружной стѣны. Мѣсто это было сравнительно довольно уютное: мы со Стефановичемъ протягивали на высотѣ одного аршина надъ нарами сшитыя изъ казенныхъ рубахъ занавѣски, что товарищи называли «петрушкой» и, лежа за ней были хотя отчасти скрыты отъ взоровъ большинства, сокамерниковъ. Уголъ этотъ имѣлъ и свои отрицательныя стороны: зимою стѣны насквозь промерзали и около изголовья у меня былъ довольно толстый слой льда. За то, лежа рядомъ на нарахъ за «петрушкой», мы могли предаваться иллюзіи, что находимся почти совсѣмъ наединѣ. Хотя Стефановичъ не былъ скупъ на письма, пока оставался на волѣ въ Россіи, а я заграницей, и сообщенія его были очень обстоятельны, тѣмъ не менѣе устные его разсказы, при личной нашей встрѣчѣ на Карѣ, были мнѣ въ высшей степени интересны, и многіе изъ нихъ до сихъ поръ запечатлѣлись въ моей памяти.
Составъ «Синедріона» былъ совсѣмъ иной, чѣмъ въ «Дворянкѣ». Между тѣмъ, какъ въ послѣдней преобладали интеллигентныя лица, въ «Синедріонѣ» было много рабочихъ, да и изъ интеллигентныхъ нѣкоторые имѣли большую склонность къ ремесламъ; поэтому камера въ общемъ носила, такъ сказать, техническо-учебный характеръ. При комендантѣ Николинѣ какого бы то ни было рода инструменты въ тюрьмѣ строго воспрещались. Тѣмъ не менѣе и при немъ кое-какіе самодѣльные инструменты имѣлись, и во время обысковъ, производившихся разъ въ недѣлю, ихъ у насъ не находили, такъ какъ, по выраженію жандармовъ, обыски эти дѣлались «тщательные, но поверхностные», т. е. не личные, а лишь въ вещахъ. Когда предъ утренней повѣркой замѣчали появленіе на коридорѣ большаго, чѣмъ обыкновенно, количества жандармовъ, то немедленно все лишнее и запрещенное пряталось по карманамъ. Мастера среди рабочихъ у насъ попадались замѣчательные, но особеннымъ искусствомъ отличались уже упомянутый мною выше Николай Хрущевъ, сидѣвшій въ «Харчевнѣ», а также находившійся въ «Синедріонѣ» слесарь Бубновскій. Послѣдній сдѣлалъ изъ кусочковъ желѣза и гвоздей, собранныхъ на тюремномъ дворѣ, замѣчательный токарный станочекъ, легко помѣщавшійся въ карманѣ; затѣмъ, при помощи этого станка, онъ приготовилъ рѣшительно всѣ составныя части стѣнныхъ часовъ и, не будучи часовыхъ дѣлъ мастеромъ, а лишь пользуясь руководствомъ, устроилъ очень хорошіе часы, которые впослѣдствіи попали въ одинъ изъ сибирскихъ музеевъ. Бубновскій отличался альтруистическими чертами характера и во всемъ его обращеніи было нѣчто сектантское. Говорилъ онъ тихимъ, вкрадчивымъ голосомъ, никогда не вступалъ ни въ какіе споры и всегда отзывался на самыя гуманныя чувства. Впослѣдствіи, будучи на поселеніи, онъ рѣзко измѣнился.
Вообще, почти не было ни одного ремесла, взявшись за которое кто-нибудь изъ заключенныхъ не добился бы въ немъ наилучшихъ результатовъ, лишь при помощи однихъ руководствъ. Въ этомъ отношеніи помогали настойчивость и терпѣніе, особенно въ сильной степени развивающіяся въ тюрьмѣ, а также и нѣкоторая теоретическая подготовка, пріобрѣтавшаяся совмѣстнымъ сидѣніемъ лицъ различныхъ степеней развитія. Многіе изъ заключенныхъ, въ томъ числѣ и рабочіе, сами пополняли свои ограниченныя познанія путемъ чтенія и изученія разныхъ предметовъ и языковъ. Въ этомъ отношеніи менѣе подготовленнымъ не отказывали въ помощи болѣе интеллигентные ихъ товарищи. Такъ, Яцевичъ и Златопольскій приходили въ «Синедріонъ» преподавать нѣкоторымъ математическія науки, Ѳомичевъ обучалъ русскому языку и исторіи, Александръ Калюжный — астрономіи; поэтому нашу камеру называли также «академіей». Одинъ рабочій — обрусѣвшій финляндецъ Карлъ Иванайнъ, былъ недурнымъ знатокомъ произведеній изящной литературы и страстнымъ поклонникомъ Льва Толстого; онъ не могъ равнодушно слышать малѣйшаго неодобрительнаго отзыва относительно любимаго имъ писателя, какъ разъ въ описываемое время выступившаго съ проповѣдью «непротивленія злу насиліемъ». Иванайнъ былъ очень способный и находчивый человѣкъ, но меланхолическаго нрава. Будучи, вскорѣ послѣ нашего знакомства, выпущенъ въ вольную команду, онъ не ожилъ, не воспрялъ духомъ, а, наоборотъ, захандрилъ и вскорѣ кончилъ тамъ самоубійствомъ.