- Но через два дня это повторилось, - продолжал он. – Я вновь её увидел. И вновь она была словно живая. А я только смотрел. Но как так? – он с надеждой посмотрел на меня. – Как она может быть живой? Я пришел к тебе не потому что боюсь сумасшествия. Нет, напротив. Дом для умалишенных был бы для меня спасением.
И он говорил и говорил, но я уже не слушал. Я только понимал, что не сломался. А он – да. Что потеря этой женщины стала трагедией. Но я смог не сойти с ума. А он – нет.
Он пил и говорил. Говорил и пил. А потом уже, когда пьяный, абсолютно ничего не соображающий, уснул ( а точнее говоря, отрубился) у меня на столе, что-то продолжал бормотать в пьяном угаре. И мне пришло взять его, потного, воняющего алкоголем и чёрт знает чем ещё, и отволочь в комнату. И уложить на диване. Чтобы он мог поспать. А сам вернулся на кухню, чтобы покурить и подумать.
Курить хотелось очень сильно. Он не любил, когда я курил. А она всегда сердилась, но вслух не говорила ничего. А я делал вид, что мне плевать. Мне хотелось курить. Хотелось вдыхать этот запах сигарет. Хотелось сводить её с ума. Потому что я точно знал: ей нравились курящие мужчины. Её зрачки расширялись, когда она видела, что я начинаю прикуривать. А грудь вздымалась чаще. И дыхание становилось прерывистым…
Я медленно достал сигарету и спички. Зажигалки мне не нравились никогда. Всегда подводили.
Окно было открыто нараспашку. У меня не было детей, чтобы боятся, что кто-то может выпасть, а он выпасть не мог в принципе. Если только выброситься. Но тут уж я был рядом.
Может, он этого и хотел? Хотел покончить с собой?
Я прикурил и медленно выпустил струю дыма в воздух. Небо над городом было тёмным. Бескрайним. Нависшим. Фонари уже погасли. Значит, перевалило за полночь. Телефон был далеко, а батарейка в часах встала ещё при последнем императоре. Время на них застыло.
Выпустив ещё одну струю дыма, я скосил глаза в сторону будильника. Двенадцать пятнадцать. Странно. Часы стали около года назад. Помниться, батарейка в них была новая. А вот встали же. И как раз в то мгновенье…
Если бы знать заранее. Знать, что она заболеет. Что будет так тяжело и долго. Ведь врачи так ничего и не смогли понять. Она просто угасала у нас на глазах. Словно свечка.
Не выдержав, я бросил окурок вниз, достал новую сигарету и прикурил её. На улице было тихо. Даже звука машины нет. Даже странно. Некая городская тишина, к которой невозможно привыкнуть. Нужно хоть что-то.
И это что-то нашлось. Словно скреблось что-то о стену. Может опять голуби. На чердаке было очень много голубей. Они срали, орали и приносили только вред. Никакой пользы. Извести их как-то не было никакой возможности. С каждым летом летучих тварей становилось только больше.
Дым сизыми клубами уплывал вверх. Я смотрел в темное небо и не видел ничего. Удивительно тёмная ночь была сегодня. Особенно для города. Наверное, надо бы тоже лечь спать. Но куда? Он спал теперь на моём диване. А значит, можно лечь либо на пол, либо прикорнуть тут, на кухне. Или же не ложиться спать совсем.
Шорох усилился. И теперь я смог понять, что звук шёл не сверху, с чердака. Напротив. Он шёл снизу. Я перегнулся через подоконник и посмотрел на окна нижних этажей. Было слишком темно. Весь дом уже спал. Как странно. Может какое-то животное? Но как оно могло издавать такой звук и так громко? Окурок отлепился от губы и исчез в этой темноте. Я моргнул, и выпрямился. Не хватало ещё выпасть из окна.
Как ей было страшно. Я помнил. Она вздрагивала от каждого шороха. Особенно ближе к ночи. Словно знала, что умрёт не днём. Ведь так и случилось. Её нашли утром, в постели. Несколько капелек крови было на подушке, наверное, ночью у неё пошла носом кровь. Может быть, она даже пыталась позвать кого-то на помощь, ощущая приближение конца. Но никто не услышал. И она так и осталась лежать, раскинув руки в стороны и глядя в потолок ужасным, мёртвым взглядом. Словно то, что было видно перед смертью, испугало её.
Нельзя было уходить домой. Нужно было остаться на ту ночь. Ведь мне тогда так думалось. Что она так смотрит, страдая, зовя меня. Но я решил, что это просто надежда. Моя надежда на то, что мы можем быть вместе.
Мне, как и ему, всё ещё казалось, что она рядом. Что это её лицо мелькнуло в толпе. Что это её глаза среди других. Или улыбка. Но всё это было иллюзией. Мечтой, что она жива. И ложью. Она умерла. Мы сами похоронили её.
Я достал следующую сигарету, но прикурить не успел. Оконная рама вдруг с такой силой распахнулась, словно кто-то ударил в неё с улицы. Ветер? Мелькнуло сразу же в голове. Но штора даже не шелохнулась. А потом появилась белая, мертвенно бледная рука, и медленно убрала гардины.