Он шел тихо, как прибой; его шаги не рушили пыль. Фигура была худой, почти истощённой, но осанка — царственная. Кожа — с оттенком камня и синевы, как будто кто-то отпечатал в ней само небо. Лицо — древняя резьба, глаза — два тусклых огонька, в которых плавал глубокий возраст Вселенной. Это был Крээтянин — один из тех, о которых говорили в легендах, — и сейчас он стоял над Роем, изучая его. Он наклонился. Рукa тронула лоб Рэя — холодная, как старый металл, и в тот же миг в голове разбежался странный поток слов, непонятный и ясный одновременно. Слова шли не слухом, а прямо в мозг, как будто кто-то перевёл их прежде, чем Рэй услышал звуки.
«Спи, путник. Твой путь ещё не окончен» — прозвучало в голове, и смысл был прост и неотвратим.
Рэй попытался говорить, но язык не слушался. Он видел, как крээтянец заглядывает в его раны, как пальцы лёгкой печатью проводят по лбу, по затылку, и из его груди, как из старого алтаря, начинает тянуться тонкий золотистый свет. Свет тонкой нитью перелился в тело Рея. Он почувствовал, как что-то тянет за собой тяжесть мрака, унося с собой набухшую боль. Казалось, кровь вспыхнула внутри вен от новой силы.
Крээтянец говорил ещё. Слова — короткие, как молоты. И снова они ложились в голову понятной строкой-трактатом:
«Ты упал под камнем. Судьба — не приговор. Я — тот, кто хранит путь. Дам тебе то, чего ты не просил, чтобы мог завершить то, что начал. Но плата — моя жизнь.»
В глазах старика блеснула светящаяся капля — то ли слеза, то ли остаток души. Рэй испытал резкий толчок: в груди у него словно вспыхнуло солнце, тепло расползлось, раны затянулись, дыхание устаканилось. Крээтянец уткнулся руками в грудь Рэя и в тот же миг опустился на колени, лицо его исказила улыбка боли.
— «Идь, сын камня. Веди. Я отпускаю тебя» — раздалось в голове.
Перед глазами Рэя вспыхнули куски памяти мнимой жизни крээтянца: города, освещённые кристаллами; кто-то, выкладывающий руны на стене; колоссальные столы с оружием; и — чувство огромной усталости от длительной изоляции.
Сила, вошедшая в Рея, не была лишь лечащей. Она загорелась внутри как искра в сушёной соломе. Вместе с ней пришло странное ясновидение — вспышки телепатических картин: далёкие скалы, трепет светящихся крыльев, будто старый разум поместил в него свои глаза. Он слышал отголоски мыслей, не свои: короткие обрывки языка, давшие разуму ключ к переводу старых слов. Теперь Крээтянская речь шла в его голове как свой язык — не из рта, а прямо из ума. Это было даром и бременем одновременно.
Крээтянец пошевелился, пытался встать, но силы покидали его; шрамы на его теле засияли, и он опустил ладонь на голову Рэя в последнем благословении.
— «Я даю тебе часть себя. Телепатия — чтобы слышать; прыжок — чтобы быть там, где нужен. Но помни: энергия вернётся в мир иначе, чем ты ожидаешь». — слова звучали как эхо.
И тихо, почти беззвучно, старик отдал последний вздох. Его грудь схлопнулась, и в ту же секунду туман вокруг его тела рассеялся — как развеянный прах. Рэй закрыл глаза и почувствовал, как пустота в мире вновь заполняется шумом. Кто-то ушёл, но кто-то остался.
Он лежал и долго не мог пошевелиться. Внутри что-то изменилось: не только сила, но и сознание. Впервые он услышал мысли зеленого леса, как будто сама планета шевелила губами. В голове появились образы — пещеры и лестницы, ритуальные залы, столы с двенадцатью мечами, выложенные вокруг древнего алтаря. Он знал — не видел, но знал — где искать.
Постепенно Рэй поднялся, опираясь на колено. Голова болела, но не так, как прежде: боль стала как фон — постоянный, но не разрушающий. Вскоре он нашёл тропинку вглубь каньона, ту самую, в которую, по видению, указывал старый Крээтянин.
Пещера встретила его холодом и шепотом. Воздух внутри был плотным, насыщенным минералами, и старые руны по стенам сияли — как будто чьи-то душа всё ещё скребла по камню. Половина пещеры была занята огромным каменным столом, окружённым двенадцатью клинками, каждый — разной формы, каждый — словно создан под отдельную стихию. Они лежали в ножнах из полированного обсидиана, и в сердце каждого виднелся маленький кристалл, пульсирующий собственным светом.
Рэй подошёл ближе и прикоснулся к одному из мечей. Его рукоять холодила кожу. Внутри рукояти почувствовалась живая вибрация — как будто меч подбрасывал мысль: «Возьми меня». Другие клинки шептали по- своим: ветер, лед, камень, гром, тьма. Но был один — он горел тихим красным светом, как угли, пригретые до алой жарости. Он казался простым и в то же время совершенно чуждым: лезвие было чёрно-полированное, будто выковано в ночи, а внутри — жилка, что мерцала пламенем. На перекрестье рукояти играла рельефная изображение волны огня.