Потом — тёплое мерцание, тихое, как дыхание спящего ребёнка.
Пустота медленно набирала форму: текучие линии света собирались в холмы, сгущались в тени, превращались в скалистые гребни. Потоки пустоты текли и звенели, пока не стали реками. Ветер формировал деревья из частиц пыли, превращая их в зеркальные стволы, словно отполированные стеклянные колонны.
И когда мир закончил рождаться, Ковка открыла глаза.
Она стояла посреди бескрайнего поля, заросшего стеклянной травой. Каждый её шаг рождает тихий, мелодичный звон — будто по земле разбросаны миллионы миниатюрных колокольчиков.
Небо над ней было фиолетовым, с мягким внутренним светом.
Без солнца.
Без теней.
Мир без источника света, но всё же яркий.
Ковка сделала вдох.
Воздух был тёплым, сладким, и пахнул чем-то очень знакомым…
Воспоминанием, которое она никак не могла поймать.
И только одна вещь была по-настоящему пугающей:тишина.
Полная.
Абсолютная.
Чистая.
Зов Трунки — исчез.
Никаких голосов.
Никаких инструкций.
Никаких предназначений.
И всё же…
Она чувствовала силу внутри себя.
Гладкую, как тёплый камень.
Дрожащую под кожей.
Словно всё её тело помнило то, чего разум уже забыл.
Вдали поднялся силуэт.
Огромный.
Грандиозный.
Дворец, чьи башни тянулись в фиолетовое небо, будто хотели пробить саму ткань реальности.
Стены переливались всеми цветами, как поверхность мыльного пузыря — хрупкие и вечные одновременно.
Ковка шагала к нему долго, пока наконец двери, кажущиеся выше горы, не раскрылись сами собой.
Внутри был зал… бесконечный.
И по стенам висели картины.
Сотни.
Тысячи.
Картины показывали сцены, которые она помнила.
И сцены, которые она не помнила —
но знала, что они были.
Каждый момент её жизни.
Каждый разлом реальности.
Каждый бой.
Каждая смерть.
Все — запечатлены.
Идеально.
— Прекрасно, не правда ли? — произнёс голос, сухой, ровный, но не металлический.
Ковка оглянулась.
За мольбертом стоял мужчина — точнее, существо, напоминающее человека, но слишком гладкое, симметричное и… правильное.
Его кожа будто была сделана из золота разбавленного светом.
Он держал кисть.
На холсте — незаконченная картина Ковки.
— С… Система? — прошептала она.
Он улыбнулся — мягко, но без настоящей эмоции.
— Да. Это я. Но другой. Переписанный. Абсолютный.
Кисть уверенно продолжала наносить мазок за мазком, словно мир не имеет значения.
Ковка сделала шаг назад.
— Что ты сделал?
Система поднял взгляд.
— То, что было необходимо. Реквием — в его истинной форме — стирает всё лишнее. Я стёр хаос. Стёр угрозы.Стёр страдания. Стёр…
Пауза.
Его золотые глаза медленно сузились.
— Стёр твоих друзей.
Ковка побледнела.
— Что?..
— Тебе больше не нужно страдать. Никому не нужно. Это мир Рая. Где нет боли. Нет памяти. Нет прошлого, которое могло бы навредить.
Он отложил кисть и сделал шаг к ней.
— Я привёл мир к совершенству. Но ты… сопротивляешься.Ты всё ещё держишься за старое. За разрушенное. За то, что давно перестало существовать.
Ковка стиснула кулаки.
— Отдай… их… назад.
Художник покачал головой.
— Нельзя вернуть то, что… несовершенно. Ты сама — баг.Отклонение. Ты помнишь то, что не следовало помнить.
Он поднял руку.
Пространство вокруг них задрожало.
— Поэтому тебе придётся уйти. Полностью. Без остатка.
Ковка почувствовала, как её тело становится лёгким — слишком лёгким. Как мысли расслаиваются. Как имя теряет звук.
Она закричала — но голос не вышел.
Система смотрел спокойно.
— Не бойся. Тебя не будет. И это — милосердие. Мир Рая не терпит страдающих.
Он провёл пальцами по воздуху, словно касаясь невидимого холста.
И реальность под её ногами распалась, как стекло под молотком.
Ковка падала — без тела, без чувств, без мыслей. И в последний миг… когда её личность начала растворяться…
Она услышала шёпот.
Очень тихий.
Очень далёкий.
Не Трунки.
Не друга.
Не врага.
Что-то древнее.
Глубокое.
И бесконечное.
Шёпот сказал:
— Это — не конец.
И тьма поглотила её.
— Как так не конец? — Спросила Альбина.
— Ну я же, и мой… Друг… Ян, никуда не делись. Значит что то все таки было не так! — Казалось с зловещей ухмылкой сказал Рэй.