Марианна не любила свидетелей.
Жан Жан рассказал обо всем, что произошло. О камерах над овощиым отделом Жака Ширака Усумо, о камере над кассой Мартины Лавердюр, о вызове в кабинет директора по кадрам, о том, как Мартина Лавердюр бросилась на него, как он почти невольно разрядил тазер и как она упала и совершенно случайно ударилась головой об угол столика модели «Гранос» из «Икеи».
Пока он говорил, Бланш Кастильская быстро-быстро стучала пальцами по клавиатуре ноутбука. Под конец она кивнула, как будто все, что рассказал Жан-Жан, ее вполне устраивало, сохранила что-то на маленькую флешку и закрыла ноутбук.
Жан-Жан решил, что Бланш Кастильская закончила, но она не двинулась с места. Она как будто искала слова и наконец произнесла:
— Я должна сказать вам еще одну вещь.
— Да?
Жан-Жан спросил себя, заметила ли она его беспокойство. Она была здесь уже довольно долго, а Марианна так и сидела смирно в углу. Жан-Жан на расстоянии чувствовал нервозность жены, она обжигала ему лицо, как инфракрасные лучи.
— Эта женщина, которую… Эта женщина, которая умерла сегодня утром… У нее были дети…
Жан-Жан не нашелся что ответить, и ограничился гримасой, совместив в ней тот факт, что жизнь — паскудная штука, и свои искренние соболезнования. Бланш Кастильская отмахнулась от его рефлексий движением руки.
— Я хочу сказать, что… В общем… Вы слышали о налете на бронированный фургон несколько дней назад на севере?
Жан-Жан кивнул. Разумеется, он об этом слышал. Кровавое донельзя побоище, размытые кадры которого, снятые камерами видеонаблюдения, уже крутили на ютубе. Говорили, что директор торгового центра послал братьям Эйхман письмо с извинениями. Жест чистого отчаяния, потому что письма с извинениями братья Эйхман любили примерно как дохлую муху в чашке кофе. Любили они цифры, выстроенные ровненько в ряд в таблицах Excel, любили бухгалтерию, которую можно резюмировать одним словом «прирост», а не любили ошибок, потерь и, наверно, еще больше не любили, когда эти ошибки и потери сопровождались дурацкими извинениями. Этот директор наверняка был уже уволен, и пусть логика и здравый смысл хором вопияли, что он совершенно ни при чем, логика и здравый смысл братьев Эйхман так же хором отвечали, что уволить кого-то ничего не стоит, что это поддерживает коэффициент текучести на должном уровне и позволяет держать давление, а давление препятствует повышению зарплат.
Все в прибыль…
— Так вот, этот налет совершили дети той женщины, которая умерла сегодня утром, — сказала Бланш Кастильская.
Мозг Жан-Жана пытался связать одно с другим, но безуспешно. Он не понимал, какой должен сделать вывод.
— Это четыре человека… То есть не совсем… Они скорее волки… В общем, нечто среднее…
— Мартина Лавердюр взломала генетический код? — ахнул Жан-Жан.
Это его очень удивило, он плохо представлял себе, как тихая кассирша обратилась бы к биохакеру, чтобы тот поковырялся в ее матке и еще Бог весть где. Ну ладно, понятно, иногда женщина так сильно хочет ребенка… Впрочем, такие истории случаются часто.
Бланш Кастильская продолжала уже более внятно:
— Да. Но проблема не в этом. Проблема в том, что они опасны.
— Их не арестовали?
— Нет.
— Почему?
Бланш Кастильская аккуратно переменила позу.
— Я не знаю… Страховые компании заплатили семьям жертв, они же возместили убытки братьям Эйхман, для страховых компаний это реклама, и это успокоило и семьи, и братьев Эйхман, и полицию… Ну вот, полиция… Никто ничего с нее в этой ситуации не спрашивает, где искать, она толком не знает и вряд ли горит желанием воевать… у нее другие дела.
— Ублюдки эти легавые… Просто невероятно! — раздался голос из угла.
Бланш Кастильская посмотрела на Марианну. Словно отвечая ей, она открыла ноутбук и что-то быстро набрала.
— Смотрите! — сказала она.
Марианна вышла из темного угла, где так надолго затаилась, и подошла к столу, напустив на себя свой коронный надменный вид отраслевого менеджера, привыкшего помыкать своей командой силовыми методами. Она наклонилась через плечо Бланш Кастильской. Жан-Жан испугался, что она укусит ее в яремную вену, он знал, что ей наверняка этого хочется и она сдерживается ценой нечеловеческих усилий. В своем роде воли ей было не занимать. Жан-Жан тоже обошел стол, чтобы посмотреть на экран.
Это была крупнозернистая фотография, сделанная телеобъективом и увеличенная цифровым зумом компьютерной программы. Четыре массивные фигуры, четыре волка развалились в креслах в убогой гостиной. Бурый, черный, серый и белый. Жан-Жан вздрогнул, сам не понимая почему. От этих четырех фигур исходило что-то очень и очень угрожающее.