Организация кремации и всех сопутствующих деталей заняла два дня, и в эти два дня самые неожиданные мысли вдруг полезли в голову Белого…
За тридцать последних лет, с тех пор как они сбежали от соседки-алкоголички, которая сидела с ними, пока их мать тратила свою жизнь за кассой торгового центра, он никогда всерьез о ней не думал. Он знал, что она не раз пыталась связаться с ними. Много лет назад, когда они были еще волчатами и жили в сквоте в подвале «Мокрощелок», кое-как перебиваясь рэкетом за счет редких олухов, упорно ходивших в школу, она пришла к ним, но не знала, что им сказать. Мать стояла в проеме помятой гаражной двери, увязая ногами в грязи, скопившейся темно-серыми сугробами у стен, она открыла рот, но единственным вылетевшим из него звуком было едва слышное: «Дети мои…» Серый вел себя надменно и агрессивно. Сорок кило весу, пятьдесят сантиметров в холке, но он сказал, что им ничего не нужно, что они и так прекрасно живут. Сейчас, со временем, Белому думалось, что те слова Серого были одновременно правдой и неправдой: материально четыре волчонка ни в чем не нуждались, они уже были круче вареных яиц, и ничто в мире людей было им не страшно. Но сейчас Белому думалось и другое, что их детство и отрочество без матери, когда они сами махнули на нее рукой и послали в кассу, когда, позже, не отвечали ни на ее звонки, ни на записочки неуклюжим почерком, где теснились извинения и просьбы дать о себе знать, что все это теперь, когда она умерла, навсегда останется чертовой маленькой занозой в их четырех головах, в которых тягались друг с другом закидоны людей и зверства валков.
Чертовой маленькой занозой, которую невозможно вытащить.
Разве что вызвать какой-нибудь катаклизм.
Разве что найти виноватых и заставить их заплатить, в надежде таким манером избыть горе, чтобы оно забылось, и жизнь для четырех молодых волков стала прежней: просто большим праздником.
После смерти матери три дня назад что-то изменилось. Белый знал, что он один это сознает, Белый знал, что он один видит легкую дымку в таких всегда ясных глазах Бурого, один замечает, что Серый говорит меньше обычного, и один, наконец, чувствует, как глухие и глубокие пульсации безумия Черного становятся еще глуше и еще глубже. А ему, Белому, было просто грустно. Это чувство не посещало его так давно, что казалось, будто это случилось впервые. И эта грусть словно вымывала то, чем он дорожил больше всего на свете, — его жизненную энергию.
А это для Белого было совершенно неприемлемо.
Кремацию назначили на четырнадцать часов, щуплый человечек с бледным лицом позвонил Белому и сказал, что быть надо на полчаса раньше, «на всякий случай». Еще человечек спросил, надо ли ему разослать приглашения. Белый отказался, он не хотел никого видеть, к тому же, кроме этого здоровенного негра, к которому не испытывал ровным счетом никаких чувств, ничего о жизни матери не знал.
Белый, Бурый, Серый и Черный, небывалое дело, явились вовремя, почти чистые, почти нарядные в костюмах от Эмпорио Армани, одного размера и одного цвета «Ebony Black», которые Бурый купил накануне. Небо было цвета оксидированного металла с бледно-голубыми прорехами там и сям. Это были последние вздохи лета, осень уже близко со своим рационом опавших листьев и сушеных фруктов. Белый и его грусть стояли, прислонившись к «Пежо-505», машине Серого. «Семейная» модель 1985 года, бесконечно безобразная, ядовито-оранжевая, она имела большое преимущество: два ряда задних сидений.
Можно расположиться вольготно.
Серый, Черный и Бурый сидели внутри и молча ждали дальнейших событий.
Щуплый бледный человечек из «Ритуального агентства Севера», похожий на нездоровый тахион, возник как будто из ниоткуда. На лице его застыло странное выражение, в котором продуманно смешались сочувствие, печаль и профессиональная солидность. Он еще раз, с непринужденностью, которая достигается привычкой, принес молодым валкам свои соболезнования и пригласил следовать за ним. Все происходило в чистеньком парке, где одетые в темное семьи ждали своей очереди у двух крематориев, небольших, совершенно одинаковых зданий, архитектурный стиль которых как будто колебался между функциональной строгостью и неоклассическим кичем, не зная, на чем остановиться.