– Наверно. Год – это мало.
– Да, конечно, – кивает Эстер. – Просто… Я боюсь, Оддни плохо восприняла…
– Что именно?
– Ну, насчет фирмы. – Эстер трет переносицу. – Ее никто не собирался оттуда выживать. Но я подумала, что, может, для нее лучше, если это не будет над ней висеть. Оддни же никогда… Ну, как бы выразиться? Никогда не интересовалась бизнесом, ведением дел. Мы с Ингваром оба работали там временно. Я даже не помню, когда Оддни в последний раз являлась на заседание правления фирмы.
– Да, конечно.
– Так что я думаю… мы думаем, что, может, ей захочется просто забрать свою долю в бизнесе деньгами и… и поехать в путешествие или что… – продолжает Эстер. – Это ведь не такая плохая идея?
– Нет-нет, – заверяю я. – Вовсе нет.
– Ты мне сообщишь, если ситуация ухудшится?
Я киваю, наблюдаю за Оддни, которая идет чуть впереди, и замечаю по ее походке, что она слишком уж часто прикладывалась к своей доброй фляжке.
Порой я думаю, что, наверно, в юности между детьми в этой семье что-то произошло. Почему двое из них так близки, и у них нет друг от друга секретов, а Оддни – такая, какая есть. Она ведет себя как подросток-бунтарь.
Я совсем не понимаю брата и сестру Оддни – этих Ингвара и Эстер. Они вежливы и приветливы, этого не отнять, но у меня всегда такое ощущение, что за оболочкой там что-то бурлит. И что в воздухе как будто повисли невысказанные слова.
У меня такая теория, что они все похожи на своего отца: сильные, решительные, уверенные в собственном превосходстве. Судя по тому немногому, что Оддни рассказала о своем детстве, я догадался, что ее отец – человек строгий и холодный. Не то чтобы Оддни сама его так охарактеризовала. Она никогда не говорила о нем ничего плохого прямым текстом. Просто как бы невзначай проговаривалась, что ее в детстве пороли – хотя раньше такое в принципе было распространено – и наказывали, запирая в комнате.
Но особенно мне врезалось в память одно. Один эпизод, о котором Оддни рассказала, изрядно залив за воротник. В подростковом возрасте она однажды тайком сбежала на свидание с парнем. Когда она поздно вечером вернулась домой, отец уже поджидал ее. И пока ее брат с сестрой спали, он взялся за ремень.
Больнее всего Оддни было не от самой порки, а от того факта, что ее наказали, ведь брата и сестру не наказывали. Она бормотала: «Я так и не поняла, почему папа меня всегда наказывал, а их – нет, чего бы они ни наворотили. Вот что со мной было не так? Чем я провинилась?»
Петра Снайберг
В итоге как-то получилось, что я стала идти рядом с Майей. Виктор убежал вперед: я вижу, как над толпой мелькает его черная шевелюра. Он высокий – выше других в нашей семье, ведь строго говоря он никому из нас и не родственник, и гены у него совсем другие.
– И как же вы познакомились? – спрашиваю я после нескольких секунд неловкого молчания.
Кажется, Майе такая тема нравится.
– На тренировке, – отвечает она. – Мы оба в один клуб ходили.
– Клуб? А что за клуб?
– Мы там боевыми искусствами занимались.
– Правда? – удивляюсь я. Я понятия не имела, что Виктор интересуется боевыми искусствами, и уж тем более – сам занимается. Тот Виктор, которого знала я, вообще никаких тренировок терпеть не мог. На уроках физкультуры мы прокрадывались в тренажерный зал и ложились на штабель матов. Но тогда он был другим: длинным, худощавым. Как тростинка. А сейчас у него побольше мышц, так что я бы подумала, что он ходил на какой-нибудь фитнес.
– Да, – продолжает Майя. – После одной тренировки он предложил подержать грушу. Я хотела получше отработать удар. Ну, знаешь, вот этот – рукой.
– Угу, – хотя представить себе не могу. Майя такая миниатюрная, субтильная. Невообразимо, как она может кого-нибудь или что-нибудь ударить, даже боксерскую грушу.
– Ну вот, а после этого мы начали встречаться. – Она смущенно улыбается, и я догадываюсь, что после того, как она закончила отрабатывать свое движение рукой, произошло что-нибудь еще.
Все останавливаются, и мы любуемся морем. Вздымающиеся из волн скалы образуют арки, своеобразные ворота. Хотя ветер совсем слабый, море пенится и так бьется об утесы, что соль забивается в нос. Чайки сидят тут и там на скальных уступах, покрытых белыми кляксами помета.
– Вы же вместе росли, правда? – спрашивает Майя. – По крайней мере, мне Виктор говорил.
Я киваю:
– Да, Виктор мне был как брат, – слово «был» слегка тревожит меня. Выходит, сейчас уже нет?
Но Майя, кажется, ничего не заметила.
– А каким он был? – интересуется она. – Ну, в смысле в юности?
Странный вопрос, думаю я про себя. Детский какой-то. Как у влюбленной девочки-подростка, которая хочет все-все узнать про мальчика, покорившего ее сердце.