Вдруг Харпа издает вопль, и я подскакиваю. За этим следует раскат дикого хохота, Харпа поднимается и похлопывает по кровати рядом с собой.
– Ты обязана посмотреть это видео! – говорит она.
Я перемещаюсь к ней и сажусь со своим стаканом совсем рядом. Мы смотрим видео и пьем, пока мир не становится весь такой мягкий, теплый и уютный.
Петра Снайберг
Когда мы возвращаемся в гостиницу, до ужина остается еще час. Я проклинаю эту дурацкую одежду: она должна быть ветро– и влагонепроницаемой, но вся спина вымокла и я дрожу от холода. В последние десять минут прогулки уже настолько стемнело, что мы видели не дальше пары метров впереди. В темноте местность, столь красивая при свете дня, совершенно изменилась. Плеск воды из убаюкивающего превратился в зловещий, а звук, с которым волны разбивались о скалы, напоминал о суровой реальности моря. У меня не шел из головы тот ребенок, много лет назад сорвавшийся с обрыва. Я представляла себе, как волны носили взад-вперед его тельце и оно исчезало, а потом опять ненадолго выныривало – и вот совсем скрылось из виду. О чем думал этот ребенок в последние секунды жизни?
Я уже давно не ощущала, как сильно темнота может угнетать человека. Уже давно не давала ей настолько завладеть моими мыслями.
А вот гостиница в такой вечер выглядит приветливо. Желтоватый свет люстр придает бетону другой настрой, а в баре еще и камин зажгли. Потрескивание пламени, запах горящих поленьев и ароматы еды прогоняют неприятное чувство, и я расслабляюсь.
– Хочешь первой пойти в душ? – спрашивает Гест.
– Нет, иди первым, – предлагаю я. – А я ненадолго присяду и выпью чашечку кофе, чтоб согреться.
Мне не хочется сразу подниматься в номер. Не хочется оставаться с Гестом с глазу на глаз, потому что наверняка тогда скажу что-нибудь, о чем потом буду жалеть. Они со Стеффи всю обратную дорогу разговаривали. От меня они были довольно далеко, и их слов я не слышала, но зато слышала смех Стеффи – и сейчас в голове так и стоит кадр из прошлого года: они в гостиной в объятиях друг у друга, а я в соседней комнате, отрубилась пьяная… Я так и не высказала им мои подозрения. В те времена это казалось чем-то нереальным… по крайней мере, так я говорила себе. Теперь я думаю: а вдруг я их не спросила, потому что на самом деле боялась ответа?
В баре заказываю айриш-кофе и сажусь у камина. От огня идет приятное тепло, и через некоторое время я снимаю куртку и шапку. Наверно, волосы торчат во все стороны, завивка растрепалась от сырости на улице.
Девушка за барной стойкой на удивление быстро приносит мой заказ.
– Прошу, – говорит она певучим голосом.
Я говорю «спасибо», но она не уходит.
– Я… – начинает она и смущенно хихикает.
Я поднимаю брови:
– Да?
– Я буду неподалеку, если вдруг что-нибудь потребуется.
– Спасибо.
Я смотрю, как она семенит прочь, и пытаюсь вспомнить ее имя. Вроде бы ее Ирма зовут? Она явно ненамного младше меня, видимо, ей где-то около сорока, но в ней есть что-то детское. Но говорить так странно, потому что лицо у нее не особо молодое. Скорее, эта детскость проявляется в поведении. Выглядит она застенчивый и неловкой, словно сама толком не знает, как себя держать. И в ней есть что-то знакомое. Кажется, я такое лицо где-то видела.
Ирма замечает, что я смотрю на нее, и улыбается. Вытягивает шею, как бы для того, чтобы спросить, нужно ли мне что-нибудь. Я опускаю глаза.
Сколько себя помню, у меня всегда была дурная привычка смотреть на людей в упор. Я часто забываюсь и начинаю разглядывать их, изучать, следить за их движениями и выражением лица. Большинство людей, сами того не зная, обладают какими-нибудь привычками: трогают свое лицо, теребят волосы, сжимают губы.
– Привет, тетя! – Напротив меня садится Хаукон Ингимар и подает Ирме знак. – Трудная прогулка была?
– Нет. – Я вздыхаю. – Во всяком случае, физически.
Хаукон заказывает пиво и обворожительно улыбается. Я замечаю, что щеки Ирмы становятся пунцовыми.
Когда она уходит, Хаукон говорит:
– Я понял, о чем ты. Я и сам думал, не отказаться ли мне под каким-нибудь предлогом сюда приезжать.
– Правда?
Хаукон какое-то время молчит, а потом с улыбкой смотрит на меня.
Он настолько младше нас со Стеффи, что мы нянчили его, когда нам было по одиннадцать-двенадцать лет. Одно лето он всецело был на нашем попечении, и мы запихивали его в тележку, в которой он совершенно не хотел сидеть, и возили с собой на детскую площадку. Хаукон был непослушным ребенком. При малейшей возможности сбегал и вечно набивал шишки, падая с игрушечных замков на площадке или спотыкаясь о собственные ноги. И сейчас с ним по-прежнему сложно, хотя он уже не падает и не расшибает себе голову. Но он по-прежнему идет своим путем и не слушает ничьих приказов.