«Прискорбно», – вот какое слово приходит мне на ум. Я прискорбна.
Я беру пакетик и запихиваю глубоко в недра сумочки. А потом раздеваюсь и принимаю душ. Лейка душа свешивается прямо из потолка. Я закрываю глаза, вскидываю голову, даю мощному потоку горячей воды обрушиться на лицо.
Сквозь шум струй я слышу, что в дверь стучат, и выключаю воду.
– Что?
– Я вниз спущусь, – говорит Гест.
– Хорошо.
Дверь захлопывается, а я вылезаю из душа, закутываюсь в полотенце и выхожу из ванной.
Шторы все еще раздвинуты, и за окном ничего не видно. Я приглушаю освещение в комнате, подхожу к окну и дотрагиваюсь до холодного стекла пальцем. В отдалении различаю крошечный огонек, вроде движущегося оранжевого фонарика. Горящая сигарета?
Я придвигаюсь поближе к стеклу, и огонек тотчас исчезает. Невозможно определить, насколько далеко он был. Темнота на улице настолько густая, что, даже приглушив свет, я все равно ничего не разгляжу.
«Но меня может увидеть кто угодно».
Я пячусь прочь от окна, крепко придерживая полотенце, и решаю одеться в ванной. Там облачаюсь в зауженные черные брюки с высокой талией, туфли на каблуках и футболку, которая сидит в точности как надо. Стоила она столько же, сколько туфли, и большинство сочли бы, что отдавать такую сумму за футболку нелепо.
Я купила ее в Париже несколько лет назад, в тот период, когда мы с Гестом регулярно ездили на выходные за границу. Когда Лея и Ари были маленькими, мы жили ради этих поездок. Нашим лучшим временем были те вечера, когда мы убегали от ответственности, от беспорядка и плача дома, и проводили время только вдвоем. Ходили по увеселительным заведениям, пребывали в своем мире и видели лишь друг друга. А затем возвращались в гостиницу и много часов занимались любовью. Как я по всему этому скучаю! Сейчас мы ничего вместе не делаем. Я пью дома, а Гест гуляет с друзьями. Я осознаю, что уже долго не думала о наших с Гестом хороших временах.
Звонит телефон, и я вижу на экране мамино имя.
– Петра, ты собираешься спускаться? Все уже сели за стол, а ты чем занимаешься?
Я говорю ей, что скоро буду, только закончу краситься. В конечном итоге брызгаю на запястья духами и тру ими за ушами. Моя сумочка стоит у раковины, и я неотрывно смотрю на нее. Трудно совладать с мыслью, что придется целые выходные жить в одном месте со Стеффи.
Я не могу обвинить ее в том, что мне трудно рядом с ней, не испытав при этом угрызений совести и страха. Эти чувства целыми днями преследуют меня, а рядом со Стеффи становятся просто невыносимыми.
Носить в себе тайну отнимает силы. Это бремя много лет отравляло меня и влияло на общение с семьей и друзьями. Я не могу полностью быть самой собой, потому что мне кажется, что я не заслуживаю быть счастливой после того, что наделала.
Ирма, сотрудница гостиницы
– Закуски подадут все сразу или по очереди? – Голос у Харальда такой, словно речь идет о чем-то ужасно важном. Эстер, его жена, стоит рядом с ним и беседует со своей снохой.
– Все сразу, – отвечаю я и добавляю, что их всего две: карпаччо из говядины и тигровые креветки.
– Отлично. Наверно, речь лучше всего произнести под закуски.
Мне кажется, что разговаривает он сам с собой, но все же я произношу:
– Отличная идея. Я прослежу, чтоб между закусками и основным блюдом прошло достаточно времени.
– Хорошо, – соглашается он и уходит, перестав обращать на меня внимание.
На самом деле, пока мы разговаривали, Харальд ни разу не посмотрел мне в глаза. Я заметила, что он вообще редко это делает. Он смотрит, но как-то не по-настоящему: он тебя не видит. Харальд такой человек, что видит только одежду и роль, которую я исполняю, но не мою сущность. Она ему не интересна.
Я окидываю взглядом зал, сейчас заполнившийся народом, и чувствую уверенность в том, что лишь немногие здесь в состоянии назвать мое имя, не глядя на бейджик.
– Ирма, – подзывает меня Эдда. – Пора расставлять на столы корзинки с хлебом.
– Не вопрос.
Я иду в кухню, где уже стоят готовые корзины вместе с небольшими лавовыми масленками.
– Улыбаться не забывай, – шепчет мне Арне, один из официантов в нашей гостинице.
– Помолчи. – Я показываю ему язык.
Арне часто наблюдал, как после хлопотливых вечеров я терла себе щеки: боялась, что улыбка так и прилипнет к лицу. Нет никаких сомнений: сегодняшний вечер будет именно таким. Пиршество продлится допоздна, все непременно выпьют и наговорят лишнего.
Расставив хлеб и взбитое масло по столам и приняв бессчетное количество заказов в баре – даром что на каждом столе по бутылке вина, я слегка отступаю в тень, чтоб получше всех рассмотреть.