Это шумное семейство. Они перебивают друг друга, много смеются, громко разговаривают. Я всегда мечтала о большой семье, хотя маме не говорила. Особенно на праздниках, в Рождество и на Пасху, и летом. Порой я просила у мамы братика или сестричку, но она отвечала, что сперва ей нужен муж, а о новых детях она подумает уже потом.
Я не понимала почему. Меня она родила безо всякого мужа, хотя я вполне осознавала, что в самом начале ей все же потребовалась чья-то помощь.
Членам этой семьи хорошо: они – части большого целого, хотя я и задаюсь вопросом, насколько они сами осознают, как это здорово. Случалось ли им когда-нибудь помыслить о том, что некоторые в этом мире буквально одни. И что сами они принадлежат к привилегированному меньшинству, для которого открыты все двери.
Но что-то я сомневаюсь, что они об этом думают.
После того, как мамина болезнь приобрела серьезный характер, я долго была одинока. Был период, когда я совсем впала в уныние и думала, что жизнь бесполезна. Но потом я, так сказать, увидела свет, и сейчас мне есть ради чего жить.
Сейчас мне впервые кажется, что у меня есть какая-то цель.
Петра Снайберг
Столики сдвинуты вместе так, что образуют четыре длинных стола. Свободное место рядом с Гестом, очевидно, оставлено для меня. Я окидываю зал взглядом и вижу Стеффи довольно далеко от нас. Рядом с ней Виктор.
– Оно у тебя с собой?
Я дергаюсь, когда Хаукон шепчет мне в ухо.
– Не здесь, – отвечаю я шепотом и жестом зову его выйти. За дверями зала я достаю пакетик из сумочки и передаю его как можно более незаметно.
Хаукон смеется над моей опасливостью.
– Ты что, боишься, что сюда копы нагрянут?
– Есть вещи и похуже полиции, – шепчу я.
– А ты приняла? – любопытствует Хаукон.
– Нет, не стала. – Хаукон ухмыляется, словно не верит. – Ну, правда, Хаукон, я…
– Спокойно. – Он обнимает меня за плечи. – Расслабься. Тут ничего страшного нет.
Я смотрю Хаукону прямо в глаза, и у него постепенно появляется улыбка. Когда я сама начинаю улыбаться, вопреки моим планам, он смеется.
– Ты просто жуть, Хаукон. Просто жуть.
– Если бы ты знала… – Хаукон подмигивает и указывает на туалет. Мне не нужно спрашивать, что он собирается там делать.
Я возвращаюсь в зал и сажусь между Гестом и мамой. Живот подводит от голода, и я радуюсь, увидев хлеб и взбитое масло. Я тянусь за вторым куском, но ловлю строгий взгляд мамы и не беру его.
Все мое детство сопровождалось постоянными попытками мамы контролировать мое пищевое поведение, следить, чтоб я не объедалась. Судя по всему, она и сейчас не может остановиться. В ее оправдание можно сказать, что ребенком я была довольно пухленьким и съедала порции как у взрослых. Мама обычно прятала все сласти, но я всегда их отыскивала. А сегодня у меня нет проблем с лишним весом. В семнадцать лет я начала худеть и наконец так отощала, что мама отправила меня к врачу. Он не нашел никаких признаков анорексии, зато обнаружил многое, что указывало на пережитую психологическую травму. Мама «никогда не слыхала такого вздора».
Вдруг раздается грохот. Я быстро поворачиваюсь и вижу, что Оддни лежит на полу, будто упала со стула. Она ругается, брыкается и смеется. Триггви торопится помочь ей встать.
По натянутой улыбке мамы я вижу, что ей не смешно.
– Что мне поделать с моей сестрой? – шепчет она мне, намазывая хлеб. – Дальше так не пойдет.
– Наверно, ей лечиться пора?
– Лечиться? – фыркает мама. Она убеждена, что лечение от алкоголизма – для людей другого сорта. Может, я и не права, но у меня всегда было такое чувство, что мама видит мир в эдаких черно-белых тонах: есть «мы», а есть «они». Мы – никогда не показываем слабостей, не проявляем сильных чувств, всегда собранны, ведем себя корректно. А остальные, которые этого не могут, – слабохарактерные.
Не то чтобы она когда-нибудь с кем-нибудь обошлась некрасиво или невежливо. Она никогда не проявляет высокомерия – напротив. Но все же что-то такое у нее есть – что-то, чего я никогда не могла полностью понять, что дает мне уверенность в том, что мама всегда делала различие между нами и другими.
– В лечении, мама, ничего страшного нет, – объясняю я. – Может, ей это как раз будет полезно.
– Ах, это не то.
– Что именно?
Мама делает глоток белого вина из своего бокала.
– Это у нее какое-то временное упрямство. Она недовольна после того, как мы поговорили… об этом вот.
– О чем?
– Ну, ты знаешь. – Мама поровнее ставит бокал на столе.
– Но вы же это не всерьез? – Я вспоминаю, что мама не так давно хотела предложить выкупить долю Оддни в предприятии, но не думала, что она сделает это на самом деле.