– Вот и мне так кажется.
Эдда наклоняет голову и прощается со мной. Я слышу, как открывается дверь, как за ней завывает ветер и как Эдда осторожно ее закрывает. Она такая приятная женщина, а эта гостиница – ее любимое детище. Она все делает для постояльцев, и если они довольны, она расцветает. Я не могу понять, как она вышла за этого Гисли. У него в лицо прямо-таки впечатались злоба и разочарование в жизни. Очевидно, он так и не смог примириться с гибелью дочери – матери Элисы.
Я вхожу в женский туалет и вижу, что блевотина в основном в раковине. Это кто же так напился, что его в раковину стошнило? Неужели Лея? Она явно была пьяна, но сомневаюсь, что ее родители обратили на это внимание.
Лея чувствительная, но, кажется, родители не замечают, какая она ранимая, а вот я вижу. Мне это издалека заметно.
Я бы сказала, что в жизни я всегда была не участником, а наблюдателем. Прямо с самого детства. Из-за постоянных переездов я привыкла не искать слишком близких знакомств. Я бросила попытки заводить приятелей, пестовать дружбу, которой все равно скоро суждено прекратиться. В каждом классе, куда я переходила, я наблюдала за одноклассниками и старалась угадать, какую жизнь они ведут. У меня был дневничок, куда я записывала их имена и свои первые предположения о них:
«Анна – редко улыбается, читает книги, любит животных. Единственный ребенок в семье.
Тоур – не любит проигрывать. Спорт дается ему легко, а учеба плохо. У него старшие братья, а мама с папой вечно ссорятся».
И я продолжала наблюдать, а перед отъездом сравнивала, что думала о человеке в начале и то, что открылось позже. В последние школьные годы я достигла в этом такого умения, что почти всегда угадывала верно.
– Привет! – В дверях туалета стоит Хаукон Ингимар. Голос у него хрипловат, а глаза как будто полностью не открываются.
– Привет! – отвечаю я, снимая резиновые перчатки.
Я жду, что Хаукон скажет еще что-нибудь, но он молчит. Просто стоит и смотрит на меня, опершись на стену, а на губах у него слабая улыбка. Какая-то неприятная.
И вдруг я осознаю, насколько же этот туалет мал. Я знаю, что все остальные гости улеглись спать, а все сотрудники ушли. Мы здесь одни: я и Хаукон.
Я чувствую, как кровь начинает течь в венах быстрее, как учащается пульс, но пытаюсь ничем не выдать себя.
– Ну, пора бы уже и спать. – Я поднимаю ведро с моющими средствами.
А Хаукон – ни с места, стоит как вкопанный в дверном проеме.
– Я могу чем-нибудь помочь? – спрашиваю я с вымученной улыбкой.
Хаукон хохочет и покусывает свою нижнюю губу. Глаза у него черны: зрачки настолько расширены, что цвета радужки даже не видно. Он напоминает дикого зверя.
На улице ветер лупит по стеклам. Услышав, что непогода внезапно разбушевалась пуще прежнего, я вздрагиваю. Дождь барабанит, словно кто-то со всей силы забрасывает окна камнями.
Улучив момент, Хаукон приближается. В мгновение ока: только что стоял в дверях – и вот уже подошел ко мне. Я роняю ведро, оно опрокидывается, загремев о бетонный пол, но дождь шумит с такой силой, что заглушает даже этот грохот.
И вдруг его руки обхватывают меня.
– Что ты делаешь! – восклицаю я, но голос сдавленный, как будто звучит издалека.
Я пытаюсь не кричать, ведь понимаю, что толку от этого не будет. А в конце концов перестаю сопротивляться.
Накануне
Суббота, 4 ноября
Петра Снайберг
Когда просыпаюсь, одна нога у меня онемела, потому что на нее навалилась нога Геста. Я разглядываю его лицо, утонувшее в подушке. Щека сплющилась, губы полураскрыты. Взрослые некрасивы, когда спят – это благословение доступно лишь детям.
Я аккуратно, чтоб не разбудить Геста, высвобождаю ногу. Шевелю пальцами, ощущаю, как в ноге разгоняется кровь. Учитывая, как я провела вчерашний вечер, голова на удивление в хорошем состоянии, но я хочу пить.
Пока выпиваю бутылку воды из мини-бара, смотрю в окно. Солнце показывается из-за горизонта, ветер утих, а на земле тонкая пороша.
При свете ночь кажется далекой, и все же дрожь берет, когда вспоминаю эту открытую дверь. Я пытаюсь освежить в памяти события минувшей ночи, расположить в правильном порядке, но это сложно: воспоминания слишком смутные. Из-за того, что вчера приняла снотворное, я немного вялая, и мне тяжело ясно мыслить. Но я помню, что пока была в душе, слышала в комнате звук – хлопок дверью. Я тогда проверила, заперта ли она?
Не помню, и все тут! А потом началась эта кутерьма со светом, но, по-моему, заснула я вскоре после. Более-менее уверена, что заснула.
Но верно ли я помню, что среди ночи проснулась и не могла пошевелиться? И скрип дверной ручки, как будто ее кто-то теребил, был так близко от уха, что казалось просто нереальным. И все-таки это я помню отчетливее, чем многое другое. А еще я помню, что, когда я наконец смогла встать, увидела, что дверь в коридор открыта.