Хотя наши с Нанной пути разошлись много лет назад, Оддни – моя первая возлюбленная после нее. Я привык быть один, пока не познакомился с Оддни. И думал, что так всегда и будет.
– Ты вчера крик слышала? – спрашиваю я.
– Когда? – Оддни берет кофту, разглядывает и решает надеть другую.
– Буквально перед тем, как заснуть, я что-то слышал: как будто кто-то кричал.
Выражение лица у Оддни становится таким, что я тотчас жалею о сказанном.
– Кричал? – Она подсаживается на край кровати. – Тебе, наверно, приснилось?
– Не думаю. Хотя, может, ничего такого там не было.
Я надеваю брюки, нахожу футболку. Что-то в тоне Оддни раздражает. Она знает, что порой меня мучают кошмары. Я вскакиваю весь в поту. Тогда Оддни допытывается, что же мне приснилось, но я не хочу рассказывать.
– Ты знаешь, сны бывают вещие, – говорит Оддни. – А иногда нам пытаются что-нибудь сообщить умершие. И мы наиболее способны воспринять такие сообщения в момент между сном и явью. Вот тогда они и являются.
– Это не… – Я отвожу взгляд и закрываю глаза.
– Я просто говорю…
– Нет. Не сейчас. – Я встаю и ухожу в ванную. Там я сажусь на крышку унитаза и пытаюсь дышать ровно.
Я знаю, что тот крик мне не приснился и что покойники не являются ни в момент между сном и явью, ни в другие моменты. И если какой-нибудь потусторонний мир и существует, то я надеюсь, что для нас всех он не будет иметь ничего общего с миром, в котором мы живем сейчас.
А что касается кошмаров, то они стали сниться реже с тех пор, как я бросил пить. Закрыв глаза, я больше не слышу никаких воплей. Не чувствую, будто кто-то тянет меня за руку и умоляет о помощи.
Лея Снайберг
Когда я просыпаюсь, первым делом смотрю на телефон. На экране много сообщений. Но от Биргира ничего. Он не ответил, ничего не сказал про фотографии, которые я послала ему ночью. Взглянув на них во вчерашней переписке, я поеживаюсь.
«О чем я только думала?!»
Я откладываю телефон. В животе у меня комок, во рту пересохло – кажется, я могу пить воду литрами. События вчерашнего вечера постепенно всплывают в голове разрозненными кусками. Вот мы с Харпой на танцполе пляшем и дурачимся. Вот идем в туалет, чтоб отхлебнуть из бутылки, которая лежит у нее в сумочке. Вот я в конце вечера блюю в раковину в туалете на нижнем этаже. Я пытаюсь припомнить, заметил ли кто-нибудь что-то. Как ни странно, нет. Раз никто не заметил, в каком мы с Харпой были состоянии, значит, вся семья была так же пьяна, как и мы, или даже еще пьянее.
Рядом со мной Ари одевается.
– Пойду поем, – говорит он.
– Окей. Я скоро подойду.
– Я бы на твоем месте в душ сходил. – Ари морщит нос. – И жвачку пожевал.
Я морщусь и вздыхаю:
– Ари!
– Что?
– Ты только маме не рассказывай!
Ари смеется:
– Нет, что ты! Не переживай! Но если ты не примешь душ, то и рассказывать ничего не придется.
Я встаю, и в желудке у меня такая пустота, что он сжимается. Я открываю маленький холодильник, стоящий в номере, вынимаю оттуда бутылку воды, залпом выпиваю половину, и сразу становится легче. Вода такая холодная, что я мгновенно чувствую, как она бежит в желудок.
Тут телефон вибрирует, и я вздрагиваю. Тянусь за ним и чуть не роняю бутылку.
По всему телу разливается такое облегчение, что я непроизвольно расплываюсь в улыбке. «Конечно, – думаю я. – Конечно, это Биргир мне пишет». Мне интересно. И одновременно я нервничаю: что он скажет о моих фотографиях? Я беру телефон, и руки у меня дрожат. Но сообщение пришло не от Биргира, а с какого-то незнакомого аккаунта. Разочарование такое сильное – словно удар в живот.
Куда подевался Биргир, почему не отвечает?
Я всматриваюсь в ник: это какая-то абракадабра, набор букв и цифр, как будто до клавиатуры добрался маленький ребенок. Как только открываю сообщение, как будто ледяная вода разливается по всему телу и течет по жилам.
«Привет, Лея! Что-то пошло не так, и я больше не могу отправлять тебе сообщения с моего старого аккаунта. Но все нормально, я завел новый и разыскал тебя. У тебя красивая новая фотография. Пока. Гюлли».
Петра Снайберг
Я все еще думаю о Майе, пока мы с Гестом спускаемся к завтраку, и я пугаюсь, когда он подает мне руку. Он улыбается мне, а я думаю, что он, наверно, просит за что-то прощения. Я до сих пор не спрашивала, почему он так долго не приходил ночью и где был.
Наш брак стал таким: мы больше ни о чем друг друга не спрашиваем. Мы больше не претендуем на время друг друга, как делали, пока дети были маленькими. Тогда мы спрашивали: мол, ничего, если я после работы зайду выпить с друзьями или в тренажерный зал? Но когда дети подросли, стало по-другому. Теперь, когда Гест куда-нибудь выходит по вечерам, я не задаю вопрос, куда. Может, из-за того, что не хочу услышать в ответ таких же вопросов. А правда такова, что когда я выезжаю из дому по вечерам, то просто еду и еду, как будто в трансе.