– И в пещерах прятались.
– Воображали себя альвами, – продолжает Стеффи.
Я улыбаюсь и подставляю лицо солнцу. Холодный ветерок с моря не дает лучам согреть меня.
– А знаешь, я тут недавно хотела тебе позвонить, – признается Стеффи. – Я разбирала старые вещи и нашла тетрадку, которую мы с тобой делали. В которой просили всех друзей написать что-нибудь хорошее.
– Например, «Много пить – добру не быть»?
– Да. Или «Помни меня, как я тебя, до… до…»?
– «До конца времен. А захочешь позвонить – вот мой телефон», – последние слова мы произносим одновременно и прыскаем со смеха.
– Я это все уже забыла, – говорю я.
– Я ту тетрадку с собой привезла, – сообщает Стеффи.
– Правда?
Стеффи слегка конфузится – зрелище редкостное. По-моему, я никогда не видела ее сконфуженной.
– Да, на случай, если тебе захочется ее забрать.
– Было бы отлично. – Я замялась. – Но вот… если хочешь, мы с Виктором ненадолго встретимся в его комнате перед ужином.
– Конечно. – Стефи морщится. – То есть это приглашение или нет?
– Да, приглашение, – заверяю ее я.
– Спасибо. – Стеффи некоторое время улыбается, а потом между нами повисает молчание.
– А ты еще что-нибудь нашла? – интересуюсь я. – В тех старых вещах?
Стеффи приободряется, и мы вспоминаем глянцевые картинки, бумажных куколок и почтовые марки.
– А у нас правда всегда были какие-нибудь увлечения? – удивляюсь я. – Мы не могли просто играть в Барби?
– В Барби мы играли, да только тебе всегда хотелось играть в них… неподобающим способом.
– Нет, – возражаю я. – Это тебе всегда хотелось их раздевать. – Я собираюсь напомнить ей, что она всегда оставляла их в кукольной постели голыми, а Оддни, ее мама, усаживала нас и просила объяснить, что это значит, – и вдруг я слышу, что зовут Лею.
Я осматриваюсь по сторонам, некоторое время пытаюсь сообразить, в чем дело – и тут вижу Лею.
Сердце у меня содрогается. Лея зашла по колено в море и не слышит, как ее зовет Гест. Она медленно, но верно движется вперед – шаг за шагом.
Наши с Гестом взгляды встречаются, на его лице я вижу отчаяние. Он не может понять, что происходит, да и я тоже. Что делает Лея?
В конце концов Гест перестает звать дочь, ведь она все равно не реагирует. Он заходит в воду. Лея не смотрит, пока отец не хватает ее за плечо. Она глядит на него – и меня поражает это необычное зрелище: они вдвоем в воде, сейчас доходящей Лее уже до пояса, смотрят друг на друга. Я не вижу, чтоб они переговаривались, но все же они как-то общаются – потому что в конце концов Лея выходит вместе с ним из воды.
– Лея, что ты там делала? – спрашиваю я, подойдя к ним.
Она останавливается и смотрит на меня. Глаза у нее большие, неподвижные, как будто в то же время она глядит и сквозь меня.
– Просто воду потрогать хотела, – через некоторое время произносит она. – Хотела ощутить, какая она.
Ирма, сотрудница гостиницы
Все готово к заключительному вечеру наших постояльцев в гостинице. Я с трудом скрываю волнение. Все указывает на то, что вечер будет богат событиями.
Недавно я слышала, как сотрудники в кухне переговаривались о том, что сейчас соцсети гостиницы буквально взорвались: добавилось много новых подписчиков, и валом понеслись заказы. Сейчас у нас до самого декабря свободных номеров не осталось. Подумать только: одна-единственная семья – и так на всех влияет!
Хотя мне кажется, что больше всего влияют Хаукон Ингимар и Петра. У них самые посещаемые странички в соцсетях во всей Исландии, и я знаю, что они вывесили туда кучу фотографий нашей гостиницы и ее окрестностей. Я уже давно подписана на них и слежу за обновлениями, хотя они едва ли это замечают. Для них я наверняка всего лишь имя в списке тысяч других.
– Ну и суматоха! – Эдда входит и плюхается на стул. Гладит себя по коленям и морщится.
– Болит? – спрашиваю я.
– Ой, да, что-то разболелось, – Я сажусь напротив и наливаю кофе в две чашки. – Спасибо, – благодарит она. – Хотя мне и не следовало бы так поздно пить столько кофе, а то ночью не усну. А если и усну, то только на короткое время. У меня уже много лет так.
– Правда? – сочувствую я. – А из-за чего?
Эдда задумывается:
– С тех пор, как погибла мама Элисы, я не могу нормально спать. Понимаю, что прошло уже много лет, но тогда я потеряла и ее, и сон.
Эдда улыбается, и это немного убавляет тяжесть ее слов, даже делает их легковесными.
– А Элисе был всего год, когда… когда…
– Когда ее мама погибла? – заканчивает за меня Эдда. Я корю себя за то, что мне так сложно облекать мысли в слова, но Эдду это, кажется, не смущает. – Да, ей был всего годик, когда ее мама покончила с собой.