– О-о! – Эдда вопросительно смотрит на меня. – Но ведь… – запинаюсь я. – Элиса мне говорила: ее мама в аварию попала.
Глаза у Эдды не улыбаются:
– Ты ведь знаешь Элису. У нее фантазия богатая.
Я издаю смешок, понимаю, что не к месту, и тороплюсь объяснить:
– Я тоже такая же была: все время придумывала всякие истории. Например, про папу – а ведь я его и не знала.
– Да, дети – они такие. – Эдда встает. – Только жаль, что с годами эта фантазия ослабевает. А было бы так неплохо забыться.
Я киваю и ставлю свою чашку в мойку. И вдруг осознаю, какой это грустный факт: ведь когда я была моложе, а фантазия у меня богаче, жить было чуточку легче. Я играючи могла обмануть саму себя, притвориться, что все лучше, чем на самом деле.
В коридоре я обнаруживаю Элису. Она стоит и смотрит в окно. Я подкрадываюсь к ней.
– Там что-то интересное? – шепчу я ей на ухо.
Она не пугается. Даже не оборачивается.
– Да, – отвечает она.
– И что?
– Не важно, все равно тебе не видно.
Я выглядываю в окно и ничего не вижу. Легонько дергаю Элису за косичку и оставляю ее у окна, а сама иду в зал.
Банкетный зал сейчас красив, все стулья стоят по прямой линии, на столах горят спиртовые свечи. Сейчас, когда начало темнеть, гостиницу окутывает какой-то флер таинственности, даже сумрачности. И ты непроизвольно понижаешь голос, словно кто-то может подслушать. Что мне нравится в этой гостинице, так это вечера. Темнота. В иные вечера я ходила по коридорам, садилась в кресла и воображала, что здесь иной мир, где может произойти все что угодно.
Я вхожу на кухню и осматриваю подносы с закусками. Сегодняшний вечер – главный, и меню еще более роскошное, чем вчера.
– Можно стащить одну? – Я указываю на клубнику в шоколаде.
– Да пожалуйста, – отвечает Арне. – А креветок ты уже пробовала?
– Нет, а что в них? – спрашиваю я с полным ртом.
– Креветки в темпуре. – Арне подает мне пластиковую баночку. – С майонезом чили.
– Ну, я не могу, как здорово! – Я закрываю глаза и издаю громкий стон.
Арне смеется:
– Теперь я знаю, какие ты издаешь звуки, когда…
– Да заткнись ты! – Я легонько толкаю Арне и выхожу.
Хаукон Ингимар в баре заказывает напиток и смотрит на меня так, словно полагает, будто вчерашний вечер заставил меня возбудиться. Меня подташнивает, но я улыбаюсь и смотрю на него, пока он не отводит взгляд. Но когда захожу за стойку бара, то чувствую, что колени у меня слегка дрожат. Но я собираюсь с духом и принимаюсь расставлять чистые бокалы.
Я думаю об Элисе и ее вымышленной реальности, в которой мама погибла в аварии, а не добровольно покинула этот мир. Я сочувствую Элисе – и понимаю, что мы с ней более похожи, чем мне казалось.
Мама всегда говорила, что у меня фантазия больная. В детстве я жила в мире, неведомом другим. Мой мир был светлее и лучше – совсем как сказка, потому что я могла листать книжки и сама становиться их героями. Я вживалась в мир, сотворенный писателями, и этого было достаточно, чтоб я могла сама продолжить историю до последних страниц.
Но чем старше я становилась, тем труднее это давалось. Я начала сравнивать себя с другими. Я осознала, что, наверно, наша с мамой квартира не очень красиво обставлена, а наша жизнь не особо интересна. И что, наверно, это не самая лучшая участь: вечно переезжать, вечно менять школу и вечерами быть дома одной.
И вдруг голосочек внутри меня начинает звучать громче. Он заявляет, что хочет получить то, что ему полагается. То, в чем мне было отказано, но на что я имею право.
Триггви
Происшествие на Дьюпалоунском пляже немного выбило нас с Оддни из колеи. По пути домой она только и говорит что о Лее, и мне кажется – она даже забыла про фляжку в кармане куртки.
– Петра совсем как ее мама, – заявляет она, когда мы заходим в наш номер.
– В каком смысле? – недоумеваю я.
– Эстер всегда была поглощена собой. Слишком занята собой, чтоб замечать, каково окружающим. Дальше собственного носа не видела.
Я мог бы спросить Оддни, не хочет ли она сказать, что в какой-то момент Эстер не заметила, что ей плохо. По-моему, что-то в поведении сестры беспокоит Оддни, но я так и не понял, что именно. Я знаю, что Эстер была любимицей у отца – Хаукона; может, Оддни переживает из-за этого. Особенно из-за тех наказаний, которым, судя по всему, подвергали одну лишь Оддни.
– А ты думаешь, Петра такая же? – спрашиваю я.
– Да явно. Петра совсем как Эстер, ее мама. В упор не видит, что ее дочь что-то мучит. Лея выглядит какой-то потерянной. А помнишь, какая миленькая она была в детстве, а?