– Но…
Стеффи делает шаг ко мне, и на этот раз я не отстраняюсь. Она наклоняется, заглядывает мне в глаза и решительно произносит:
– Тедди сбила машина, он умер, но я в этом не виновата, хотя ты так и считаешь. Это был несчастный случай.
– Если твоя совесть чиста, – задаю я вопрос, – то почему мы обо всем молчим?
Ирма, сотрудница гостиницы
Мы с коллегами суетились и хлопотали весь вечер и сейчас подустали. Я только что видела, как Эдда зашла на кухню, закрыла глаза, досчитала до десяти и только после этого снова вышла.
– Если еще хоть кто-нибудь подзовет меня прищелкиваньем пальцев… – злится Вала, одна из официанток, которую вчера специально позвали поработать. Она громко вздыхает.
– Ах, не трать на такое свои нервы, – говорю я. – Эти люди не плохие.
– Не плохие?! – восклицает Вала. – Пока я обслуживала вон того старика, он погладил меня рукой по бедру и назвал «душечкой». Душечкой! Как тебе вообще?!
Я качаю головой, изображая возмущение. Некоторые девушки более щепетильны, чем другие.
Вала поеживается и снова выходит в бар.
Наши постояльцы ужасно требовательны. Нельзя двух шагов спокойно пройти – кто-нибудь сразу начинает тыкать в меня пальцем или тянуть за одежду, чтоб заказать напиток или пожаловаться, что пролил что-то. У меня вся спина взмокла от пота и рубашка прилипла.
И все же мне нравится за ними наблюдать. Мне интересны семьи: собрание всяких людей, проводящих время друг с другом только потому, что в них течет одна кровь. Если разобраться, просто невероятно, что же связывает людей и как далеко некоторые способны зайти только ради этого одного.
Вот у меня с папой так же было. Я была готова простить ему, что он со мной не общался. И я простила бы ему все эти годы, если б он принял меня с распростертыми объятиями.
Когда мама наконец рассказала мне, кто мой папа, я начала за ним следить. Я читала о нем все, что только находила; я разведала, где он живет. Выяснила, что он шумный, заметила, что часто он поздно ложится – не спит, когда его жена уже давно в кровати.
Я так говорю, словно каждый вечер сидела в засаде, но это вовсе не так. Я просто иногда проезжала мимо, когда у меня было время: в свободный выходной или по вечерам, когда было скучно. Мне всегда нравилось наблюдать за людьми – и так целенаправленно, так уверенно следить за одним из них было крайне интересно. Просто невероятно, чем только люди занимаются, когда уверены, что их никто не видит.
Мой папа ковырял в носу, после чего всегда «выстреливал» выковырянное с пальца. Я видела, что он совсем ничего не делает по дому, за одним исключением: он жарил мясо на гриле, но я все-таки убеждена, что это он делал только для того, чтоб покрасоваться перед соседями и чтоб иметь предлог выпить за этим занятием пару бутылочек пива. В те вечера, когда он долго не ложился, он сидел в гостиной возле большого широкого окна и выпивал один стакан за другим, бороздя интернет.
И я смотрела на него, а он не имел об этом ни малейшего понятия – и даже не подозревал, что за ним следят.
И чем больше я за ним наблюдала, тем лучше понимала, что, не познакомившись с ним в детстве, я, видимо, не много потеряла. Мне стало неинтересно знакомиться с ним, впускать его в свою жизнь. Для меня важнее было стремиться к другим вещам.
Лея Снайберг
Харпа постоянно принуждает меня пить с ней, а я не смею отказать. Чем больше она хмелеет, тем настырнее становится. Чтоб угодить ей, я отпиваю небольшой глоточек, а притворяюсь, будто выпила больше. Я выбрала место как можно дальше от родителей и от бабушки с дедушкой, но за нами никто не наблюдает. Взрослые сами пьяны. В зале темно, музыка грохочет – почти как на дискотеке.
– Еще по одной? – предлагает Харпа и, не дождавшись ответа, мчится к стойке бара. Ей приходится подождать, потому что тот мальчик обслуживает других. Мы ему уже надоели, и прежде чем подать нам стаканы, он боязливо озирается вокруг. Громко произносит «газировка для милых дам», чтоб никто ничего не заподозрил.
– Наверно, я с ним пересплю, – говорит Харпа, взяв второй стакан.
– А? С кем?
– Да с барменом. Я знаю, он этого хочет. Видела бы ты, как он на мою грудь пялился!
Не удивительно, что бармен смотрел на грудь Харпы: она же так и выпирает из ее тесной маечки.
– Но он ведь гораздо старше?
– Не-а. Ему максимум лет двадцать. – Харпа вытирает рот и наклоняется ко мне. Но если б я выбирала, я бы предпочла ему Хаукона Ингимара.
Она бросает взгляд на соседний столик, за которым сидит Хаукон Ингимар. Он замечает нас и улыбается. В животе все сжимается, и я тотчас опускаю глаза, а кровь так и приливает к лицу. Я делаю большой глоток из своего стакана и вижу довольную улыбку Харпы.