Почти сразу же после свадьбы Генрих собирался сыграть свадьбу своей сестры Маргариты. Обе свадьбы должны были состояться в один и тот же месяц.
Когда появились принцесса с отцом, раздались громкие рукоплескания, в воздух полетели шляпы и шапки. Елизавета была в блестящем серебряном платье, с великолепной золотой цепи свисала огромная жемчужина в виде груши, подарок жениха. Екатерина не хотела, чтобы девочка носила жемчужину, — говорили, что она приносит несчастье, — но как можно невесте не надеть подарок жениха? Такое нарушение этикета было невозможно.
Звон колоколов возвестил толпам парижан о начале свадебной церемонии. Когда Елизавета вышла из собора, громко запели трубы и горны. Щеки девочки пылали, и только люди, идущие рядом, видели печаль в ее глазах.
— Да здравствует испанский король! — завопила толпа. В конце концов эта свадьба означала мир с Испанией.
В Париж прибыл герцог Савойский. Он женился на сестре короля Франции, Маргарите. Приезд герцога, окруженного слугами в камзолах из красного атласа, алых башмаках и черных бархатных плащах, отделанных золотыми кружевами, произвел на парижан неизгладимое впечатление.
В честь высокого гостя Генрих решил устроить пышные развлечения. Герцог Савойский не должен думать, что его свадьба менее значительна, чем свадьба испанского короля, которая состоялась совсем недавно.
На улице Сент-Антуан, рядом с Турнельским замком, была сооружена арена для рыцарского турнира. Екатерина сидела в своих покоях и грустно прислушивалась к стуку молотков. Это строили павильон для знатных гостей. Ее беспокойство росло с каждой минутой. Ей казалось, что плотники воздвигают эшафот, что зрители хотят стать свидетелями казни, а не турнира.
Тринадцатого июня в небе светило яркое солнце. Генрих поднялся в покои королевы, чтобы проводить ее на турнир. Он выглядел превосходно и весь светился от радости. Король Франции, как мальчишка, любил мужские забавы, и ничто не вызывало у него такого удовлетворения, как рыцарские турниры.
Генрих изнывал от нетерпения, а Екатерине хотелось подольше задержать его. Сегодня все казалось ей более ярким, чем обычно. Он стоял у окна и смотрел на толпы горожан, а перед ее глазами мелькали картины прошлого, переполняя ее противоречивыми чувствами — гневом и ревностью, нежностью и страстью. Настроения сменяли друг друга. Екатерина с трудом сдерживала желание броситься к Генриху, обнять его, умолять поцеловать ее и приласкать так, как он никогда не ласкал. В глазах королевы заблестели слезы. Она вспомнила, как Генрих точно так же стоял у окна и наблюдал за мучительной смертью портного гугенота на костре, как держал ее за руку.
— Ну, пора на арену, — сказал король. — Народ с нетерпением ждет начала турнира. Вы только прислушайтесь к их крикам! Они зовут нас.
Екатерина быстро подошла к мужу и крепко пожала ему руку. Генрих удивленно посмотрел на нее.
— Генрих, — взволнованно вымолвила Екатерина. — Не ходите… Останьтесь со мной…
Король подумал, что супруга сошла с ума. Неожиданно Екатерина рассмеялась и отпустила его руку.
— Екатерина, ничего не понимаю. Остаться здесь?..
— Нет! — резко вскричала Екатерина. — Вы никогда ничего не понимаете! И когда только вы хоть что-нибудь поймете?
Генрих отпрянул от жены, и она внезапно испугалась.
— Простите!.. Мне как-то не по себе, — извинилась Екатерина. — Я тревожусь, Генрих… очень сильно тревожусь.
Екатерина колебалась, но решила, что сейчас все же не время рассказывать ему о сне Нострадамуса.
— Наша дочь… — медленно проговорила она. — У нее такое печальное лицо. Это беспокоит меня, Генрих… Пугает.
В ее глазах застыл неподдельный ужас. Генрих поверил, что Екатерина тревожится за дочь, и постарался успокоить ее.
— Это пройдет, Екатерина. Ее страхи можно понять. Опа ведь дитя.
— Но что нам известно о Филиппе?
— Только то, что он владыка Испании и самый могущественный человек в Европе… что мы должны гордиться этим браком.
Екатерина обняла мужа.
— Вам всегда удается успокаивать меня, Генрих. Только вы умеете так здраво рассуждать.
Дрожащие руки Екатерины гладили его камзол. Она подняла глаза и увидела на лице мужа добрую улыбку. Он не понял, что его обнимала страстно любящая жена, а не встревоженная мать.