Девочка на краю обрыва.
Ну да. Она плачет, свивая венок.
Что еще? Вейсманисты-морганисты? Они всегда настороже. Сотрудники ЧК? Они уж тем более. Кого хотел вывести в тайном лагпункте известный профессор по кличке Офицер? Бессловесную тварь, готовую к труду и к обороне? Я, наверное, слишком много читал всякой фантастической дряни, никаких других вариантов в голову не приходило. Мир Офицера, мохнатых лесных, лысенького капитана в золотых очках, майора Заур-Дагира, тигра по национальности, жалкий мир зеков и замордованной профессуры тонул во времени, гасли огни на прогнивших столбах, рассеивалась лагерная пыль. Только Кум беспощадно искал дорогу к Большой лиственнице. Шлепал большими ступнями, обновлял покосившиеся бараки, следил за наличием инвентаризационных номеров. Гей-та гоп-ma гундаала. Мы все умеем. Это с его помощью лепили надмирную красоту. Это его маленькое сердце клокотало в вечном котле творения. Немного коровьего масла… Лишний паек, цигарка… Частная клиника… Психоэзотерический центр… Бездонные океаны энергии бьются в пустынные берега… Неужели правда — совсем ничего, кроме окаменевшего говна и старых анекдотов?
Затренькал телефон.
Звонила Маришка.
Александр Резов
ИЗНАНКА
Рассказ
Художник Людмила Милько
Сладковатый привкус новогодних праздников постепенно сошел на нет, а затем и вовсе сменился терпким вкусом рабочих будней.
И не важно, что погода была по-зимнему великолепна. Что деревья, дома, улицы оставались все такими же праздничными, изящными, сказочными. Что стоявшая неподалеку от вентиляционной будки береза сплошь покрылась сияющим на солнце инеем, столь похожим на кристаллы соли. Именно по этой причине верещащая стайка детворы прибегает сюда изо дня в день, чтобы лизнуть шероховатый ствол, а потом ловить идущий из будки густой белый пар. Что злой и резкий доселе ветер почему-то смягчился, стыдливо прячась в узких переулках; хотя неделю назад он рвал и метал, переворачивал мусорные ведра, воровал с балконов прихваченное морозцем белье, бил в глаза мелким колючим снегом.
Все равно оставалось ощущение легкого беспокойства. Оно кочевало из понедельника во вторник, из вторника в среду, из среды в четверг… и лишь в воскресенье брало выходной. Когда не нужно было вставать в самую рань, брести, оскальзываясь, к метро, протискиваться сквозь толпы таких же ранних, работящих пташек. Пташек всклокоченных, недокормленных и передержанных на воле…
Но был, к сожалению, только вторник.
Работать Антон закончил в шесть, однако еще полтора часа просидел перед погасшим монитором.
В мониторе не было ничего интересного, кроме маленькой овальной наклейки, отковыренной год назад с банана и налепленной тогда же в правый верхний угол экрана. Поэтому Антон смотрел в окно.
А за дверью шумно расходились по домам коллеги. Они шуршали пакетами и смеялись, и складывалось впечатление, будто между этими двумя событиями существовала какая-то связь. Те, кто не был занят ни тем, ни другим, заглядывали к Антону, чтобы попрощаться. Пакеты они застенчиво прятали за спины, говорили с виноватой полуулыбкой, хотя даже себе не могли объяснить причину подобного поведения.
— Антоша, милый, — в дверном проеме появилась Кира Львовна — старенькая повариха, облаченная в длинное серое пальто, доходящее до самых сапог, — пойдем домой, а? Я вот тебе кое-что с обеда приберегла, — и она протянула Антону газетный сверток.
Антон отвел взгляд от окна, рассеянно улыбнулся.
— Да, да, уже одеваюсь, — он поднялся с неудобного деревянного стула, подошел к Кире Львовне и бережно взял сверток. — Спасибо вам огромное.
Сверток был теплый и пахнул хорошими домашними котлетами. Лет десять назад такими потчевали дома, но с тех пор многое изменилось, а пришедшая весной на работу Кира Львовна оказалась единственным мостиком в прошлое.
Она часто и подолгу разговаривала с Антоном — наверное, единственным человеком в офисе, готовым выслушать старую женщину не только с удивительным терпением, но и с явным интересом.