— Товарищ Блэйк, товарищ Булгаков, прошу вас, присаживайтесь.
Оба арестанта нерешительно сели за длинный стол, предназначенный для совещаний и стоявший вдоль стены кабинета. Хозяин его между тем поднялся из-за письменного стола и, не спеша, принялся набивать свою трубку. Две-три минуты в помещении царило молчание. Наконец трубка задымилась, усач сделал несколько затяжек и сказал:
— Товарищ Блейк… Я должен извиниться перед вами. Произошло недоразумение. Надеюсь, там, где вы недавно находились, с вами обошлись нэ очэн сурово?
Джек нервно дернулся, сидя на стуле, и боль в ушибах тут же дала о себе знать. Она была столь острой, что молодому человеку для смягчения ее пришлось осторожно изменить позу. Хозяин заметил это и спросил участливым тоном:
— Больно?
Джек в ответ кивнул.
— Товарищ Блэйк! К сожалению, и в НКВД есть нэхорошие люди. В родители. Мы накажем их…
Усач снова сделал несколько затяжек и продолжал:
— Мы первое в мире государство рабочих и крестьян. И мы со всех сторон окружены врагами. Капиталисты не могут смириться с нашим существованием. Они готовят войну против нас. Они врэдят. Престарэлый Карл Маркс приезжает к нам, чтобы собственными глазами увидеть воплощение своей мечты. А врачи Плетнев и Левин, эти наймиты мэждународного империализма, своим прэступным лечением довели почти столетнего старика до могилы. Мы сурово наказали врачей-убийц. Товарищ Блэйк, вы чэстный товарищ и настоящий коммунист!
Хозяин кабинета продолжал говорить, но Джек почти не слушал его. Он мучительно пытался вспомнить год рождения Карла Маркса.
«Сейчас тысяча девятьсот тридцать седьмой год, — думал Джек Блэйк. — Если старику Марксу было около ста, когда врачи его уморили, тогда он родился в тысяча восемьсот тридцать… Да нет, что-то тут не так».
Но Джек Блэйк, молодой американский коммунист, никак не мог вспомнить точную дату рождения вождя мирового пролетариата, а, главное — никак не мог понять, что все-таки не так в приезде столетнего Маркса в страну своей мечты, в государство победившего социализма. Когда Джек отвязался от мучившего его вопроса, вождь рассуждал о последних воззрениях столетнего Маркса.
— …Старик вдруг пересмотрел свои взгляды. Да так, что впору «Краткий курс» пэрэписывать. Оказывается, материальные ценности производят не только рабочие, но и ученые, инженеры — интеллигенция, короче говоря. Оказывается, именно она является ведущим классом общественно — экономической формации, следующей за капитализмом. Оказывается, диктатура пролетариата — это страшная ошибка. Оказывается, информация имеет свойство материализоваться в по-трэбительские стоимости. Какой-то идеализм! Мистика! Старик утверждал, что никакой пролетарской революции нэт и быть не может. А что же тогда Октябрь семнадцатого?! Он утверждал, что грядет всэмирная эпоха научно-технических революций и рождение кибернетики их первая ласточка. КИ-БЕР-НЕ-ТИ-КА! Буржуазное измышление. Капиталистическая шлюха!.. Тяжко было со стариком. Тяжко!
«Когда же родился Маркс? — проклятый вопрос, точно надоедливая муха, опять привязался к Джеку. — Когда же родился Маркс? Когда?»
Пока Блэйс отгонял от себя докучливое «насекомое», жужжащее в его душе, вождь приступил к разговору с Михаилом.
— С вами, Михаил Афанасьевич, тоже нехорошо получилось. Перестарались товарищи из НКВД. Мы их поправим. Впрочем, насколько мнэ известно, вас там пальцем нэ тронули.
— Иосиф Виссарионович! Моя жена знает, где я?
— Михаил Афанасьевич, вашей Маргарите сказали, что вы спешно выехали в Харьков. На премьеру «Дней Турбиных». Отличная вэщь. Я уже десять раз смотрел ее во МХАТе. Отличная вэщь. Если мы, большевики, сумели одолеть таких, как Турбин, Мышлневский, Студзинский, значит, мы непобедимы. Кажется, послезавтра в театре снова ставят вашу пьесу. Я обязательно приеду ее посмотреть. Надэюсь, вы к этому спектаклю будете в полном порядке; надэюсь, послезавтра вы будете выполнять свои обязанности помощника рэжиссора.
Мастер вопросительно посмотрел на вождя. Тот, словно не замечая взгляда писателя, сделал несколько шагов по кабинету, затянулся пару раз из трубки и продолжал:
— Кстати, о вашем романе. Вэлыкая вэщь! Вэлыкая! Но печатать сейчас ее нецелесообразно. Сейчас мы вынуждены печатать совсем другое. Думаю, «Мастер и Маргарита» увидит свет лишь после смерти автора. Спустя много лет. Наше время требует от писателей совсем других произвэдэний. Мы, большевики, создаем нового человека. Мы конструируем душу нового человека. И у писателей страны свой социальный заказ: помогать нам, коммунистам, конструировать душу нового человека. Писатель — это инженер человеческих душ…